На качелях между холмами - Михаил Самарский

Интересно, а если бы Владимир Григорьевич продал свой дом и отдал бы деньги сыновьям, они бы не отказались от него? А где бы он жил? Наверное, купили бы ему квартирку, приезжали, проведывали, помогали продуктами и деньгами. Может, зря он не согласился дом продавать? Вот ведь все равно умер. И дом теперь не нужен. Хотя он же не знал, что умрет так быстро.

Я смотрел на могильный холмик и вдруг отчетливо услышал: «Смерть — это только равнины. Жизнь — холмы, холмы». Я даже обернулся, но кроме Машки и подвыпившего мужика никого не было. Не мог же он произнести эти слова. Но я на всякий случай спросил:

— А вы знаете Бродского?

— Ваську? Это на четырнадцатом участке. А он тоже ваш родственник?

— Да нет, какой Васька? — опешил я. — Иосифа. Иосиф Бродский — поэт.

— Не-е-е-е, — замотал головой мужик, — здесь такого поэта нет, я тут давно работаю.

— Он не здесь похоронен, — сказал я.

— Ну, а раз знаешь, что не здесь, тогда зачем спрашиваешь? — нахмурился рабочий.

— Стихи он писал хорошие, — говорю я. — «Смерть — это только равнины. Жизнь — холмы, холмы».

— Что ж тут хорошего? — хихикнул мужик. — Холмы — это могилы. Какая ж тут жизнь? Под каждым холмом смерть. Нет, не знаю я такого поэта. Мне Пушкин нравится. Красиво писал. Слышали?

Меня могила не страшит:

Там, говорят, страданье спит

В холодной вечной тишине;

Но с жизнью жаль расстаться мне…

— Это Лермонтов, — сказала Маша. Если бы не она, я бы поверил пьянице.

— Да нет, Пушкин, — возразил рабочий.

— Поэма «Мцыри», — уточнила Мария.

— Да я знаю, что «Мцыри», — выпятив губу, произнес мужик, — а разве ее не Пушкин написал?

— Нет, Лермонтов.

— Ты смотри, — покачал головой рабочий. — А я сколько раз читал стихи, никто меня ни разу не поправил. Хорошо, я проверю. Не обманываешь?

— Ну, что вы, дяденька, — смутилась Машка. — Я точно знаю.

— Молодец, молодец, верю, — заулыбался мужик, но, спохватившись, сделал серьезное лицо. — Так, значит, никто вам не сообщил о смерти дедушки? Вот беда-то какая. А вы где живете?

— В Москве, — опередил я Машку, которая, как мне показалось, хотела доложить, что мы из «Черешневых садов».

— Вон оно как! — протянул сторож. — Жаль, жаль… нужно было хоть соседям телефон оставить. Наверное, собирался еще долго жить. Шестьдесят лет — мало, конечно. Он что, заболел?

Если бы мы задержались на кладбище еще минут десять, я бы точно нагрубил подвыпившему рабочему. Хоть я и ненавижу этого слова, но вот здесь применю именного его — «невыносимый» этот мужик, ужасно невыносимый.

— Ладно, — я взял Машку за руку, — пойдем мы. До свидания.

— Прощевайте, — ответил рабочий, — передавайте привет родителям. А они-то чего не приехали?

Я не стал ничего отвечать, махнул рукой, и мы с Машкой направились к выходу.

По дороге домой Машка вдруг предложила разыскать сыновей Владимира Григорьевича и съездить к ним. По правде говоря, меня и самого посетила такая мысль. Допустим, отец не хотел, чтобы дети участвовали в его похоронах. Но теперь-то уже все позади. Может, хоть могилу отца захотят повидать. А может, памятник поставят. Наверняка поставят. Я спросил у Машки, что она думает по этому поводу.

— Я думаю, поставят, — ответила она. — Теперь-то у них денег будет много. Дом продадут и поставят памятник. Я не верю, чтобы они вот так взяли и насовсем забыли об отце. Так не бывает.

— А ты откуда знаешь? — усмехнулся я. — Мало ли сволочей на свете? Есть даже такие, кто и о детях своих забывает.

— Ну, все равно давай их разыщем. Вот только адрес как узнать?

— Адрес — это ерунда. Приедем домой, в Интернете посмотрим. Телефон-то есть.