Жизнь и приключения Заморыша - Иван Василенко

– Что это? Пугач? – спросил я.

Илька презрительно оттопырил губы.

– Пуга-ач!.. Из такого пугача я любого городового – наповал.

Мы оба не любили городовых, но чтоб Илька собирался стрелять в них, этого я от него еще не слыхал. Я, конечно, знал, что после того, как царь расстрелял в Петербурге рабочих, в разных городах заводской и фабричный народ стал бастовать, ходить с красными флагами по улицам (это называлось демонстрациями и манифестациями) и требовать, чтоб царя со всеми его министрами больше у нас не было никогда. На рабочих набрасывались казаки и городовые, били их нагайками, рубили саблями, стреляли в них из винтовок. Рабочие отбивались камнями и даже отстреливались. Когда отец читал про это в газетах, то всегда говорил: «Что делается, что делается!»

– Илька, а почему ты хочешь стрелять в городовых? – спросил я. – Ты же не рабочий.

– Здравствуйте! А кто же мы, купцы, что ли? Отец двадцать один год на металлургическом заводе кувалдой махал.

– Так это когда было! А теперь твой отец сам хозяин, и на него работает Гаврила.

Илька поднялся с земли и полез ко мне драться.

– Что, что? Мой отец – хозяин? Ну-ка, скажи еще раз, ну-ка, скажи!

Я драться не хотел. Из-за чего мне драться? И что я сказал плохого? Вот он всегда так: взбредет в башку что-нибудь – и сейчас же лезет с кулаками. Но на этот раз Илька драться раздумал. Он взял меня за руку и повел в густую пшеницу. Там мы уселись так, что скрылись с головой.

– Дурак! Не знаешь, так не говори, – прошептал Илька. – Эта кузница не наша, понял?

– А чья ж она? – тоже шепотом спросил я.

– Пулькина, Дулькина да Акулькина. Много будешь знать – скоро состаришься.

– А ты не врешь?

– А когда я тебе врал? – удивился Илька. – Может, скажешь, про подкову соврал? Так хоть Гаврилу спроси, я всякую лошадь подкую. А что отец турнул меня сегодня, так это потому… – Илька замялся. – Недавно жеребец здорово… Гаврилу копытом долбанул; ну, отец теперь и гонит меня от лошадей. Опасается.

Конечно, может, так оно и есть. Ведь умеет же Илька горн раздувать, умеет молотком стучать по раскаленному железу и что-то выковывать, – отчего б ему и лошадь не подковать? Однажды, когда у нас в классе покосилась доска, Илька отковал железную петлю, повесил ее, и доска опять выпрямилась. Правду сказать, я даже завидовал Ильке, что он все умеет.

– А этот пистолет ты тоже сам сделал? – спросил я.

По лицу Ильки было заметно, что он, как всегда, ответит: «Нет, бабушка троюродная», но, наверно, ему в последний момент стало стыдно, и он признался:

– Я этого еще не умею. Дай время – сделаю. – И неожиданно пропел:

Сами набьем мы патроны,

К ружьям привинтим штыки!

– Илька, – воскликнул я, – так ты и вправду будешь стрелять в городовых?!

Но Илька только загадочно посмотрел куда-то вдаль и ничего не ответил.

– Вот видишь, какой ты, – упрекнул я его. – Все что-то скрываешь от меня. А я еще хотел рассказать тебе, чего не рассказал бы никому другому.

– А что ты хотел рассказать? – с любопытством спросил Илька. – Ну, расскажи! Расскажи, ну?

Я знал, что, если Илька пристанет, от него никакими увертками не отделаешься. Да и самому мне давно хотелось облегчить душу. Попробовал я поделиться с братом Витей тем, что меня мучит уже давно, и тем, о чем я часто мечтаю, но тот даже не дослушал до конца. Как всегда, он только презрительно хмыкнул и сказал, что я еще мал и глуп.

– Хорошо, Илька, я расскажу, только ты побожись, что никому…

– Да божусь, божусь!.. Ни раку, ни маку, ни дяде Паше, ни тете Глаше, даже ершу – и тому не скажу. Говори, ну?

Я привстал и посмотрел по сторонам. По-прежнему не было видно ни души. Огромное красное солнце уже опустилось к краю поля и назойливо светило прямо в глаза. Илька тоже привстал и тоже огляделся. Убедившись, что нас никто подслушать не может, мы опять сели. Я тихо, но решительно сказал:

– Знай, я решил освободить Петра.

– Что-что? – уставился на меня Илька. – Кого освободить?

И я рассказал, как три года назад пришел к нам в чайную человек огромной силы и остался у нас работать половым, как мы подружились с ним, как мы скитались по Крыму, как выступали в цирке в Симферополе и как из-за меня там его арестовали и отправили на каторгу.

Илька слушал, будто я читал ему очередной выпуск «Похождений Ната Пинкертона», полуоткрыв рот и не спуская с меня удивленных глаз.

– Да ты все врешь! – крикнул он и хлопнул меня ладонью по плечу. – Я ж тебя знаю! Тебе б только сказки рассказывать. Ну признайся: наврал ведь, а?

– Нет, Илька, я даже не все тебе рассказал.

– И то правда, что ты был турецким барабанщиком?

– Правда. Да вот, хочешь, я тебе этот турецкий марш спою? – Я взял ручку и карандаш и забарабанил ими по Илькиной ноге, напевая: «Туру-рум, туру-рум, туру-туру-туру-рум».

То, что я так уверенно спел марш, Ильку сразу убедило. Он только спросил:

– А почему ты считаешь, что твой Петр попал на каторгу из-за тебя? Не ты ж его выдал.

– Конечно, из-за меня. Если б я к нему не пристал, он уехал бы в Турцию, жил бы там на свободе.

Илька немного подумал.

– Ну, в Турции тоже не мед. Ихний султан почище нашего Николая будет.

– А ты откуда знаешь? – недоверчиво спросил я.

Илька опять загадочно прищурился.

– Знаю. Я, брат, все знаю. Вот лучше скажи, как же ты думаешь его освободить.

– Как? Обыкновенно! – храбро ответил я. – Приеду, поубиваю стражников – и освобожу.

– Ну и дурак, – спокойно сказал Илька.

Я и сам понимал, что дурак, но все-таки спросил:

– Почему?

– Во-первых, ты знаешь, где она находится, эта каторга? Каторг, брат, много.

– Не знаю, – признался я.

– Во-вторых, есть у тебя деньги, чтоб доехать туда?

– Я – зайцем.

– Зайцем, брат, и за сто лет не доедешь. На каждой станции выбрасывать будут. В-четвертых…

– В-третьих, – поправил я.

– В-четвертых, – продолжал упрямо Илька, – куда тебе, заморышу, поубивать стражников! Я и то одним пальцем могу тебя перешибить, а стражник на тебя дунет – и ты свалишься.

Все это было правильно. Я растерянно молчал.

– То-то, – сказал Илька. – А в-третьих, надо быть гипнотизером.

– Что-о? Гипнотизером? – удивился я.

– Или индусским йогом.

– Да зачем же? – не понимал я.

– «Зачем, зачем»! Очень просто: приедешь, загипнотизируешь стражников и прикажешь выпустить Петра. Они не только выпустят, а еще и колбасы, и сала, и буханку хлеба на дорогу дадут.