Ловушка на жадину - Кирилл Кащеев

Селяне с вилами повернулись – и кинулись бежать. Очередь в спины заставила одного из них рухнуть в пыль, но остальные припустили ещё шибче. Тихоне было не до них.

– Товарищ дядя Петя! Там… в подвале Кать… Стриж! Её в комендатуре избили! И ребёнок ещё!

– Так… Где Моисеевич? Йосип! Скажите вы ему, что он – врач! Пусть прекратит с автоматом бегать, это ж, в конце концов, не немцы! – раздражённо рявкнул комиссар.

– Этих ему ещё важнее догнать, – буркнул дядька Йосип. – Это ж они за его семьёй приходили.

– Один там, под рыбой, – влез Тихоня.

– Где? – Йосип повернулся… как раз вовремя, чтоб пустить удирающему Слепчуку очередь вслед. Олекса кувырком перелетел через тын… но вскочил и побежал дальше, сильно припадая на правую ногу.

– Ах ты ж… – начал Йосип, но пробежавший мимо худой большеносый мужчина, бросивший на ходу «Где раненые?», заставил его плюнуть и с ворчанием опуститься на колени возле лестницы, принимая на руки поднятую из подвала Катьку. Доктор склонился над ней, а Йосип, пыхтя, полез в подвал за малышом. Малёк извернулся, точно рыбёшка скользнув меж пальцами Йосипа, и кинулся к лежащей на земле Малгосе.

– Mamo, wstań! Mamo… – принялся трясти её мёртвое тело.

– Ах ты ж, малый… – Йосип подхватил его на руки, прижал к себе, шепча отчаянно и бессмысленно: – Ну тихо-тихо! Тебя как звать?

– Pa… Paul… – давясь слезами, простонал мальчишка. – Mama się podniesie, wujku?^[78]

– Ты… не плачь, малый, – только и смог выдавить дядька Йосип.

– Пусть плачет. Ему есть за что, – прошептала Михася, повернулась и, пошатываясь, побрела к деревне.

– Стой! Ты куда? – кинулся за ней Тихоня.

– Я должна посмотреть… что сталось с моими людзи. – Она высвободила локоть.

Он оглянулся – ему бы к сестре… Но над Катькой уже склонился доктор, и ещё двое партизан суетились рядом, сооружая носилки под придирчивым оком – то правым, то левым – нервно гогочущего товарища Гуся. А Михася была совершенно одна. Тихоня пошёл за ней.

Деревня горела. Возле тына лежало на земле тело – длинное и большое тело мужчины в одном исподнем. К нему по бокам прижались два маленьких, худеньких мальчишеских тельца. Могло показаться, все трое заснули, обнявшись, могло… если бы не кровавые круги на рубашках. Рядом, покачиваясь и баюкая на коленях крохотную дочку, сидела простоволосая женщина.

Заслышав шаги, она подняла глаза и прошептала:

– Вони сказали, що чоловік – поляк, а тому і сини – поляки, та їм не можна жити. А нам з донькою можна, бо ми українки. Тільки як же нам жити тепер?^[79] – Она прижала к губам ручку младшего сына и даже не заплакала – завыла.

– А нам? – едва слышно шепнула Михася. – У нас больше нет рации – она была в том сарае. Что гранатой. У нас… больше нет наших людей.

– Найдём мы тебе рацию. И англичанина вашего к его командованию отправим. Союзники ж… И… другие люди тоже есть. Их надо защищать, – с трудом выдавил Тихоня, чувствуя, как фальшиво звучит его голос, хотя его слова были чистой правдой. Потому, что даже защитив других – этих уже не вернёшь. Никогда.

Он обнял Михасю за плечи и повёл за собой: партизанскому отряду пора было уходить, а ни ей, ни сестре больше нечего было тут делать. Совсем. Ничего тут не поделаешь.