Дагги-Тиц - Владислав Крапивин

Такие Жорины песни слушала не только фотобригада. Был круг избранных, которым дозволялось присутствовать на этих полуподпольных концертах. В «мёртвые часы», слиняв с коек («мне надо в уборную»), он просачивались в манящий сумрак Привоза, на дверях которого раз и навсегда было выведено белилами, что посторонним (следовательно, и вожатым с воспитателями) вход строжайше воспрещен. Оно и понятно: открытая без спроса дверь могла стать причиной беды — засветки непроявленных фотопленок. Людям, допускаемым в Привоз, был известен стук-пароль. Дверь приоткрывалась, и счастливчик проскальзывал в багровую полутьму и ароматы химреактивов. Иногда таких посвященных набиралось десятка полтора. Жора включал вентилятор. В длинной, хитро изогнутой (чтобы не проникал свет) вытяжной трубе начинал ворчать самодельный пропеллер. Это придавало Привозу дополнительный уют.

— Ну шё вы сгруппировались на этой жилплощади? — вздыхал фотограф и музыкант. — Или вы ждете, что бедный Жора снова станет надрывать голосовые связки? Это надо же, какие дети! «Молдаванки и перессы»…

Таким прозвищем Жора награждал слушателей не без причины.

В песне, которой Жора всегда начинал свои выступления, были слова, что «и Молдаванка и Пересыпь уважают (или обожают?) Костю-моряка». Откуда было знать сибирским пацанам, что Молдаванка и Пересыпь — это знаменитые в Одессе районы? Многие думали, что Костю уважают живущие в тех краях молдаванки, а также девицы какой-то таинственной национальности (или профессии?) — перессы. Так и подпевали.

Лодька знал, как петь правильно, папа еще несколько лет назад разъяснил ему это (он ведь бывал в Одессе!) Но остальные…

Костя время от времени втолковывал слушателям истину, однако часто появлялись новички, не знавшие одесской географии и привыкшие петь про неведомых пересс.

Жора горестно махал рукой:

— Эти люди окончательно отправят меня на тот свет с недопетой строчкой в зубах.

Прозвище «молдаванки и перессы» годилось прежде всего для девчонок, а Жориными почитателями были мальчишки. Однако они не обижались. Впрочем, посещала Привоз и одна полноправная «пересса» — девчонка-горнист Тамара Горячева. Или попросту Томка. Конопатая, длинная, Лодькиных лет или чуть помладше. Впрочем, о ней позже…

Исполнив песню про Костю-моряка, Жора переходил к другим номерам. К тем, которые не встретили бы одобрения у педагогов «Сталинской смены», а у «молдаванок и пересс» вызывали полное понимание.

С одесского кичмана

Бежали два уркана… —

высоким голосом начинал Жора, и повисало молчание, в котором лишь изредка застревал осторожный смешок.

Один был в полушубке,

Другой был в бабьей юбке,

А третий совершенно без штанов…

А потом кто-нибудь обязательно просил:

— Жора, давай Мурку! Ну, пожалуйста…

Жора для порядка покачивал головой: «Эти дети уморят меня…» И начинал…

Лодька слышал песню про Мурку и раньше. Иногда на Стрелке старшие дурашливо исполняли ее под бренчащую гитару Вовчика Санаева. А раза два в гостях у Лодькиных родителей пел «Мурку» подвыпивший папин знакомый, механик с самоходки «Березово». Но у Жоры песня сильно отличалась от той, привычной (лишь отдельные строчки были знакомы).

Раз пошли на дело я и Рабинович… —

выводил Жора тонко и печально, —

Рабинович выпить захотел…

Отчего не выпить Бене с Молдаванки,

Отложив на завтра срочных дел…

Если будем выпить, надо закусить нам.

Мы зашли в шикарный ресторан.

Там сидела Мурка, у нее под юбом

Дробом был заряженный наган!

Этот столь необычно заряженный и так укромно спрятанный наган всех веселил необычайно.

Ни Славка Рабинович, ни Мишка Левин, сидевшие в общем кругу, не думали обижаться на песню. Да никому и в голову не приходило, что могут обидеться. Потому что в песне был лишь окутанный притворной грустью одесский юмор и больше ничего. А Рабинович выглядел в ней даже героически.

Здравствуй наша Мурка, Мурка-агентурка!

Мы тебя последний раз смотреть!

Ты малину нашу всю зашухерила

И за это будешь умереть!

Рабинович стрельнул, стрельнул — промахнулся

И попал немножечко в меня-а (ай-яй-яй-яй)!..

Я лежу в больнице с дыркой в ягодице,

Рабинович пьет уже три дня…

Песни песнями, смех смехом, а пленки между тем проявлялись, снимки печатались и фотогазета «Зрачок» (с нарисованным у заголовка глазом-объективом) каждые три дня появлялась на фанерном стенде у столовой. Правда, почти всякий раз неизвестные злодеи переправляли букву З на С, и Жора ходил, угнетенный людской неблагодарностью. Многие Жоре сочувствовали. Особенно — грузная и боевая директорша с именем и фамилией, словно взятыми из кинокомедии: Рената Мефодьевна Хайдамаки. Она каждый раз грозила «отыскать этих бессовестных хулиганов и немедленно отправить домой с соответствующей характеристикой». Ах, кабы все похвальные намерения исполнялись…

Жора быстро утешался. И продолжал петь. Кстати, пел он не только в своем Привозе, а еще и за «буераками». Это было местечко за поросшими густым березняком овражками. После вечерней линейки Жора уходил туда с аккордеоном и несколькими певцами — как бы на репетицию. Вскоре там, на лужайке, собиралось человек двадцать-тридцать. Разводили костерок (начальство его не разрешало официально, однако и не запрещало). На таких «репетициях» Жора с ребятами исполнял не только те песни, где непрестанно рифмовалось «пример-пионер», но и «одесские». А иногда и похлеще — например, про часового, который имел неосторожность пукнуть на бастионе. Оказавшиеся среди бесшабашных мальчишек «перессы» делали вид, что возмущаются, и затыкали уши. Но не убегали.

Иногда «репетиции» затягивались допоздна. Тогда на дальние позиции выдвигались добровольцы-часовые. Чаще других — Митька Зеленцов и Мишка Левин. Случалось, что они сдавленно кричали сквозь листву:

— Атанда! Хайдамаки на линии атаки!

— Дети! Дружно! — командовал Жора и разворачивал аккордеон на всю ширину.

Это чей там смех веселый,

Чьи глаза огнем горят?! —

взлетало над желтыми языками костра. —

Это смена комсомола,

Юных ленинцев отряд!

Рената Мефодьевна решительно выдвигалась из березняка в освещенное костром пространство.

— Жора! То есть Юрий Константинович!..

Пионер, не теряй ни минуты!

Никогда, никогда не скучай!

Пионерским салютом

Утром солнце встречай! —

бодро неслось в ответ.

— Юрий Константинович! Давно был отбой. Дети нарушают режим!