Два мудреца в одном тазу... - Олег Раин

Ну и еще имелся у меня секретный план подобрать Машке нормального мужа. Скорее всего, из самых своих проверенных дружков. Вроде того же Вовыча или Лешика с Сашкой. Папе-то с мамой вечно не до нас, а я точно знаю, как это важно — правильно выбрать свою половинку. А то вырастет, женится на каком-нибудь Тольке из соседней пятиэтажки, и что? Даже в гости к ним противно будет ходить. Толян — он же такой, постоянно ехидничает, в драку лезет. На фиг такой муженек! Тут нужно серьезно подходить — чтобы и на рыбалку вместе, и в лес за кузнечиками, и в киношку. И чтобы у него обязательно машина была, а лучше — грузовик, и характер добрый, и игрушек побольше. А иначе… Иначе и смысла в замужестве, по-моему, нет…

Корытце продолжало покачиваться, где-то отчетливо хлюпало — то ли под днищем судна, то ли в носу у Вовыча. А я вдруг отчетливо припомнил, как тягостно и долго мы ждали с сестрой нашу маму по вечерам. Это когда она еще во вторую смену работала. Мы с Машкой вставали на подоконник, приклеивались носами к стеклу и ждали. Там за стеклом плыла пугающая чернота, и где-то в этой черноте бродила бедная мама. Сеструха начинала хныкать, а я даже утешить ее толком не мог, потому что сам готов был распустить нюни. Но стоило в замке повернуться ключу, и все разом менялось. Мы прыгали с подоконника и наперегонки устремлялись в прихожую. «Мама! Мама пришла!» — орали мы паровозными голосами.

Как только нас соседи терпели?

Теперь-то, когда я совсем взрослый и мне давно девять, я тоже не понимаю, чего мы надрывали связки. То есть не понимал, пока находился на берегу и дома. Но сейчас, оказавшись в железном корыте, неожиданно припомнил ту радостную вспышку в момент маминого прихода и подумал, что, может, не столь безумной она была?

И фотоальбом наш семейный припомнил, и папины мощные руки, заботливо перелистывающие страницы… Как же мне нравилось сидеть вдвоем с папой и глядеть на физиономии знакомых и незнакомых людей. Нравилось слушать про далекий город Ирбит (это папина родина, кто не знает), про сплав на плотах, про речку Ницу, превращавшую по весне город в уральскую Венецию. А еще папа рассказывал про Ленинград и Тюмень, где он жил и работал после института, про жаркий Ашхабад и знойный Сухуми, про туманный Владивосток и ветреный Мурманск. Мне казалось, папа успел побывать везде. Может, даже по морям-океанам плавал. И чего я не взял из дома какую-нибудь мелочь на память? Скажем, тот же альбом, скакалку сеструхину или мамин фартук…

Короче, в такой вот обстановке я и рос. Не самой спартанской, но и не оранжерейной. Обычно в мемуарах начинают врать и приукрашивать — особенно про чтение, что все, мол, великие начинают читать и писать чуть ли не с колыбели (нам Аделаида не раз в пример приводила разных вундеркиндов). Но я в своих мемуарах решил излагать все честно. Зачем вводить страну в заблуждение? Пусть все знают, что читать и писать я выучился поздно, — то есть как все нормальные люди. Во всяком случае, сидя на горшке, я еще не читал и, левым пальцем ковыряя в носу, правым не водил по печатным строчкам. И зубы (чего уж там!) — тоже не любил чистить. И гусениц мохнатых боялся, и жуков рогатых. Я и на грубость не всегда отвечал дерзко и смело. А еще… Еще в детском садике я совершил однажды злодейство — взял и своровал понравившегося мне солдатика. Позже мне было стыдно, потом не очень, а после — опять немножечко стыдно, так что я даже решил попросить у хозяина солдатика прощения. В мемуарах, конечно. Он ведь их тоже прочтет когда-нибудь. А не прочтет, так сам будет виноват. Потому что солдатик тот до сих пор живет у меня, и если однажды прежний хозяин заявится ко мне домой, я верну солдатика без разговоров.