Синий краб - Владислав Крапивин

1

— За что мне на старости лет такое наказанье? — плачущим голосом спрашивал дед. «Наказанье» сидело на шкафу и, подымая клубы пыли, ворошило старые журналы. С досады оно отмахивалось от деда ногой.

— Ты ногами не дрыгай! — вдруг закипятился дед. — Слезь! Слышишь, Римка, лучше слезь, говорю!

— Я ищу краски, — объяснила Римка. — Понимаешь, краски нужны до зарезу!. Я их весной сюда закинула. Ого, вот они…

— Вот возьму удилище да как вытяну тебя! — пообещал дед.

Римка с грохотом прыгнула на пол.

— Какое удилище? — поинтересовалась она, отряхивая пыль с сарафана.

— Тебе не все равно? Березовое.

Римка пожала плечами.

— Ты же его на той неделе сломал.

— Сломал! Я могу и сломанным.

— Ну-у… Сломанным не то, — вздохнула Римка, будто очень жалела, что дед лишен удовольствия вытянуть ее целым удилищем длиной в три метра.

— Вот приедет отец, приедет мать, — пообещал дед, — все как есть будет рассказано. Вон какой разгром от тебя!

Римка не слышала угроз. Она умчалась в другую комнату. Краски весело брякали в плоской железной коробке.

Серый кот Аркашка ходил по двору и думал, что бы такое слопать. Его не кормили с самого утра, и поэтому свою кошачью жизнь Аркашка считал совсем пропащей.

— Киса… киса… и ласково сказал Тика. Аркашка повернул голову и прищурился. Конечно, Тимке доверять нельзя. Вчера он швырнул в Аркашку старым валенком, когда тот хотел сожрать червей, накопанных для рыбалки. Но сейчас в руке у Тимки была колбасная кожура. А кожура — не валенок, ее не швыряют, а едят.

— Киса… — снова позвал Тимка, И Аркашка решился. Он приблизился прыгнул на скамейку и сел рядом с Тимкой.

— Жри, — сказал тот. Внутри у Аркашки загудело от удовольствия. А Тимка незаметно вытащил из кармана сверкающие ножницы. Аркашка давился кожурой. Ее было много. Когда Аркашка с ней покончил, Тимка остриг ему почти полбока.

— Живешь ты как тунеядец, — рассуждал Тимка. — Спишь да воруешь. А тут мы хоть кисточку для красок из твоей шкуры смастерим. И то польза.

Аркашка урчал и ждал добавки…

Лист ватманской бумаги на потолке закрывал то место, где обвалилась штукатурка. Его прибил Петькин отец. Он сказал, что надо «использовать подручные материалы», потому что управдом о ремонте, видать, совсем не думает.

Лист был приколочен восемью гвоздиками. Но сейчас он висел только на одном, да и тот Петька старался выдернуть плоскогубцами.

Петь стоял на стуле, стул на хромоногой табуретке, а табуретка на столе. Петькин брат Клякса держал табуретку за хромую ногу.

— Держи крепче, — говорил Петька, расшатывая гвоздик, — а то ка-ак…

— У меня нос чешется, — хныкал Клякса. — Я почешу чуть-чуть? Ну, Петька! Можно?

— Я тебе почешу! Не смей отпускать!

Клякса отпустить табуретку не посмел. Но он решил почесать нос о ее хромую ногу. И табуретка отомстила за это…

Несколько секунд перепуганные братья лежали на полу. Потом на них с легким шорохом спланировал ватманский лист. Тогда Клякса сел, потрогал затылок и заморгал.

Петька, стоя на четвереньках, внимательно осмотрел бумагу. Потом покосился на брата.

— Ты зачем собрался реветь? Листок-то уцелел.

Клякса заморгал сильнее

— Затылок, — сказал лон хнычущим голосом.

— Ничего, — утешил брат, — затылок, кажется, тоже целый.

— Ну, мам… — уныло говорил Тоник.

— Никаких «мам»! Забыл, что тебе отец сказал?

— Ну что он сказал…