Дагги-Тиц - Владислав Крапивин

Лёнчик и правда выскочил из калитки. Но без радости на лице. Сказал, что купаться ему теперь не велят.

— Видишь? — он ткнул пальцем в аккуратную болячку на нижней губе. — Называется «герпес». Мама сказала, что это от излишнего бултыханья в Туре. Нельзя в воду до пятницы…

— Бедняга… Значит, будешь скучать дома?

— Ну… я, наверно не буду уж так уж скучать. Появились Федя и Никита, мальчики из нашего отряда. Они, когда вернулись из лагеря, сразу уехали к бабушкам, один в Парфеново, другой в Войновку, а вчера вернулись. Они живут недалеко. Скоро придут, мы что-нибудь придумаем…

Лодька понял: не так уж Лёнчик огорчен своим «герпесом». Наверно, ему надоело каждый день мотаться на Туру. В самом деле — одно и то же. Ну побултыхались, поплавали в желтоватой воде (кстати, Лёнчик плавал храбро, хотя и «по-собачьи), повалялись на теплом песке, посмотрели на облака и буксиры, поболтали о том, о сем, окунулись опять — вот и вся радость. Один раз — хорошо, два и три — тоже неплохо, а неделю подряд… По правде говоря, Лодьку тоже это стало утомлять. Последние два дня ходил, чтобы не огорчать Лёнчика…

А вообще-то не такое уж крепкое у них было приятельство, чтобы скучать друг по дружке. Просто знакомство после лагеря, пока еще грустишь о прежней жизни… Или не так?.. Ну, во всяком случае, сейчас Лодька испытал что-то вроде облегчения. Какой бы Лёнчик ни был замечательный пацан, а отношений на равных получиться у них не могло. Все время в Лодьке сидело опасливое ощущение: «Он же на пять лет младше, ты за него отвечаешь…»

А сейчас, кроме того, отчаянно сосало в желудке — Лодька же не ел с утра. Идти на реку с голодным брюхом — что за удовольствие! А если сказать Лёнчику: «Прихвати для меня горушку», тот наверняка начнет готовить куль продуктов… Нет, хорошо, что можно с чистой совестью топать домой! (И вспоминать по дороге приключения мушкетеров! И радоваться, что завтра опять будет эта книга!)

— Лёнчик, тогда до пятницы!

Дома Лодьку ждала записка приходившей на обед мамы. Из трех пунктов:

1) Где ты болтаешься?

2) Суп на подоконнике, запеканка на сковородке.

3) Купи хлеба, маргарина (полкило) и картошки (3 кг) — в магазине или на рынке.

Лодька съел суп и запеканку, после чего его потянуло в сон. Однако он проявил волю и отправился за продуктами. На рынок за картошкой он, конечно не пошел — переть в такую даль! В магазине картофель чуть похуже, но все равно свежий, а главное — совсем рядом, на углу Первомайской и Вокзальной. Еще недавно в этом погребке была «американка» (пьяницы звали ее «Метро»), а недавно здесь устроили овощную лавку… Поскольку тащить недалеко, Лодька взял не три, а шесть кило…

Дома, разгрузив покупки, он понял, что спать уже не хочется. И, сам восхищаясь проснувшимся трудолюбием, подмел полы и вымыл посуду.

— Глазам не верю, — сказала мама, когда вернулась.

— Это чтобы ты не ругала меня, за то, что я «болтаюсь». Я и не болтался даже, а сидел в библиотеке, читал художественную литературу.

— С ума сойти! Мало тебе ее дома?

— Но я же надыбал там… тьфу, раздобыл то есть «Трех мушкетеров»! Мама, завтра дай мне парочку бутербродов, я обедать не приду, буду читать до вечера.

— Вот новости! Ты не слышал, что сухомятка опасна для желудка?

— А хорошая книга полезна для ума…

Во вторник Лодька сидел в библиотеке с половины десятого до двух. Снова не было там никого, кроме него и Натальи Петровны. К двум часам Лодька дочитал главу «Осада Ларошели» и сказал, что немного погуляет. На дворе он сжевал два бутерброда с маргарином, пересыпанным сахарным песком, заскочил в известное уже дощатое заведение и вернулся к д'Артаньяну и его друзьям. Но после истории с анжуйским вином он ощутил, что неумолимо слипаются глаза. И это несмотря на растущую раскрутку приключений! Да, мушкетеры мушкетерами, а организм организмом… Лодька сдал книгу (до завтра!) и снова вышел на двор. На воздухе сонливость сдуло (в прямом смысле, ветерком), и Лодька понял, что ему снова хочется на пустые солнечные дворы.

На этот раз он бродил, пробирался в щели, отыскивал калитки, перелазил через заборы, топал по тропинкам и плитам дольше, чем вчера. И увидел больше.

Казалось, что пространство слегка смещается в солнечном мареве. Острые углы домов были похожи на носы кораблей, которые нависают над заборами, как над причалами. Кирпичные изгороди с фигурными решетками наверху неожиданно возникали из чащи бурьяна (ничего они не огораживали, а стояли просто так, будто память о прошлом). Остатки деревянных и каменных лестниц упирались в замурованные двери на высоте вторых этажей. Какие-то похожие на водокачки будки стояли по пояс в лопухах и крапиве, и, кажется, сами не понимали: как они здесь очутились?..

Лодька бродил по задворкам и пустырям с ощущением человека, попавшего в неведомый край.

Бродил во вторник, в среду, в четверг…

Нельзя сказать, что дворы были совсем пустынны. Лодька встречал тетушек с охапками выстиранного белья, видел деловитых мужчин, складывавших дрова, улыбался малышам на качелях. Но людей было мало, и к тому же Лодька смотрел на них, словно сквозь дымку, смягчающую краски и заглушающую звуки…

Он то и дело замечал интересные вещи: фанерный курятник с передней стенкой из обломка садовой решетки с удивительным литым узором; остатки алебастрового барельефа: какая-то женщина в хитоне, венке и с лирой в руке; крохотный каменный мостик над заросшей лютиками канавой; разбитые громадные весы на вросшей в землю чугунной подставке… Однажды Лодька увидел на фасаде обшитого досками дома необыкновенную дверь. Она была кривая и к тому же запертая на висячий замок, но все равно очень красивая — покрытая мелким резным орнаментом из листьев и цветов. Это надо же, сколько работал неведомый мастер, чтобы украсить вход в неприметный, мало кому известный дом!..

Такая мысль появилась не впервые. О том же Лодька и Стася рассуждали ранней весной, когда разглядывали дверь одноэтажного домика на «Дзержинке», в квартале между улицами Урицкого и Ленина. Домик был невзрачный, с простенькими карнизами, а дверь над крылечком — вся в резьбе.

— Такую прямо хоть в Эрмитаж… — сказала Стася.

— Ты была в Эрмитаже?

— Да, мы с папой в прошлом году ездили в Ленинград. У нас там друзья…

«Счастливая», — подумал тогда Лодька. Но вслух завидовать не стал, хотя не бывал нигде, кроме Тюмени. Он знал, что у него все еще впереди. А при словах о Ленинграде вспомнился опять Юрик… Там он или уехал куда-то? Почему не ответил на письма?

А здесь, на летнем дворе, вспомнилась, конечно же, Стася. Уже без резкой горечи, а с приглушенной печалью. Потому что, как бы ни кончилась их дружба, а все равно хорошо, что она была. Если даже Борька не соврал про Стасин смех… А может, все-таки соврал?..

Впрочем, эти мысли были, как взмах крыла — налетели и пропали. Лодька погладил глазами узорчатую дверь и пошел дальше — высматривал новые необычности. Их тут хватало. Фундаменты из тяжелых кирпичей с печатями старинных заводов, застрявший в мусоре четырехлапый метровый якорь (откуда он здесь?), тесные проходы среди высоких стен, каменные арки, похожие на модель древнеримского водопровода…