Дети Ченковой - Людо Ондрейов

Я увивался возле отца — уже очень мне хотелось самому затрубить.

— Дайте, папа, я попробую.

— Отстань! — не сдавался отец.

Он еще раз надулся, по лицу даже пятна красные пошли. Я глядел на него: его глаза напоминали большущие зеленые орехи.

— Никакого толку не будет! — сказал он и подал мне инструмент.

Я приложил к губам мундштук.

— Великоват для тебя, — заметил отец.

— Что?

— Геликон.

— Ничего не великоват!

— Да, да. И мундштук великоват.

— Нет. Просто еще холодный. А пока мундштук не прогрелся, играть нельзя.

— Еще чего!

— Нет, правда!

— Кто тебе сказал?

— Я уж знаю.

— А как же в мороз музыканты играют?

— Они не играют.

— А почему бы им не играть?

— Из-за холодных мундштуков.

— А они все-таки играют.

— Так надо мундштуки-то прогреть сначала.

Я дунул в трубу, и она издала звук, похожий на хруст. Я поглядел на отца.

— Он чем-то заткнут, — завел опять свое отец.

— Мы попробуем сделать что-нибудь.

— Что?

— Не знаю.

— Погоди, я принесу проволоку.

— Зачем?

Я снова прикоснулся к мундштуку и извлек из геликона несколько бессмысленных звуков.

— Плохо, очень плохо. Так не играют, — сказал отец.

Я надулся так, что глаза на лоб полезли, словно я хотел кого-нибудь напугать. И снова дунул в трубу; в ней что-то хрястнуло, послышался настоящий звук.

— Что ты сделал? — удивился отец.

— Ничего.

— Труба не заткнута?

— Нет.

— Как же ты додумался?

— Вот так и додумался.

И вдруг мы оба очень обрадовались.

— Ну, покажи, я тоже попробую, — предложил отец.

— Погодите!

— Давай сюда! — Он выхватил у меня геликон и попробовал дунуть в него.

Брм-брм-брм-брм… — забурчало в трубе. Раньше всего зазвенела люстра, потом задребезжали двери и оконные стекла.

— Ну-у, — нетерпеливо протянул я.

— Чего тебе?

— Идите уж одеваться.

— Что-о?

Отец разозлился, потому что я напомнил ему о службе.

— Ты что, о работе должен мне напоминать? — проворчал он.

— Вы на автобус опоздаете.

— А тебе какое дело?

Тут лицо его прояснилось, и он громко рассмеялся.

— Чему вы смеетесь?

— Гляди! У тебя на губах колесико!

Он быстро снял со стены зеркальце и подал мне. Я взглянул и тоже рассмеялся.

— И у вас на губах колесико!

— У меня?

— Глядите сами! — И я сунул зеркальце отцу.

И мы оба засмеялись: у обоих вокруг рта оказались красные кружочки.

ЧТО БЫЛО ДАЛЬШЕ

Отец возился с геликоном недолго. Попробовал он сыграть на нем «Детвянских жандармов», но у него ничего не вышло. Тогда он разочарованно положил инструмент на постель.

— Пустое занятие, — сказал он, прихлопнув за собой дверь, и вышел во двор.

Вскоре он вернулся рассерженный еще больше прежнего.

— Послушай, — сказал он, — и ты думаешь, что теперь целыми днями дудеть будешь?

— Как — дудеть?

— Не валяй дурака! Или ты думаешь, что тебя целыми днями слушать станут?

— Я буду играть потихоньку.

— Как ты будешь играть потихоньку, если от этого весь дом дрожит?

— Дядя Загрушка велел мне учиться, — защищался я.

— Дядя Загрушка? А кто он такой, чтобы тебе приказывать? Кто тебя кормит? Дядя Загрушка?

— Он капельмейстер.

— Дядя Загрушка может дома распоряжаться. Ясно? Ты уроки учить не будешь — из школы ко мне придут, а не к дяде Загрушке!

— А я буду учить, и никто ни к кому не придет.

— Так ты же их не учишь.

— Учу.

— Знаю я тебя.

В школе-то мои дела шли не блестяще. В дневнике то и дело появлялись двойки, а иной раз и колы выскакивали. Иногда только тройки, а про пятерки и говорить нечего — они и взаправду всего разика два попадались.

— Слушай, — сказал отец теперь уже совершенно серьезно, — трубу ты отнесешь в комнату и, пока не будет у тебя пятерок, не думай к геликону прикасаться.

— Круглые пятерки?

— Понятно, только круглые.

— И до тех пор трубить нельзя?

— До тех пор ни-ни!

Я подошел к инструменту, погладил его.

— Я сказал: геликон мы унесем в комнату и будем ждать отличных отметок.

— А если мне не поставят?

— Не поставят — значит, не заслуживаешь.

Отец подошел к кровати, неумело взял инструмент и унес из кухни.

Я пошел за ним.

— Папочка!

— Что?

— Хоть бы на минутку вы мне его оставили.

— Что еще тебе?

— Ну, поиграть.

— Уроки выучил?

— Я выучу.

— Не выучил? Садись за стол и учи! В твои годы мне отец велосипед пообещал. Сперва, когда у меня будут хорошие отметки, потом, когда я в саду землю вскопаю… Всегда какое-нибудь «потом» находилось. И отметки были приличные, и сад я вскопал, дров из лесу натаскал, и забор починил, а велосипеда и посейчас не вижу.

— А я трубу получу?

— Как бы не так!

Тут вошла мама.

— Ты только погляди, что он принес! — Отец показал на инструмент.

— Что это такое? — спросила мама.

— Геликон, — ответил отец.

— Зачем он нам? — опять спросила мама.

— Зачем геликон? Это та самая труба, на которой играл Кемёнешев парень.

— Рудо?

— Он самый.

— А что он на ней больше не играет?

— Как же он может играть? Ведь он теперь в Остраве.

— А-а, ты имеешь в виду того Кемёнешева парня?

— Ну да. Он теперь в Остраве, и на трубе играть некому.

— Так ведь он уже давно в Остраве.

— Давно.

— И сейчас вместо него никого нет?

— Должно быть, нет. А этот воображает, — отец обернулся ко мне, — что из-за этой трубы все должны с ума сойти.

— Ты ему принес? — спросила мама.

— Сам притащил, — ответил отец.

— А где ты взял трубу? — спросила у меня мама.

— У дяди Загрушки.

— У Загрушки, — повторил отец.

— У Загрушки? — переспросила мама. — А почему же он тебе отдал?

— Чтобы я учился на ней играть.

— А тебе что, больше учиться нечему? Пресвятый боже! — воскликнула мама, всплеснув руками.

МОИ ОБЯЗАННОСТИ

Кое-кто, может, подумает, что после школы у меня дома никаких забот нет, кроме уроков, заданных на дом. А у меня работы побольше, чем вы думаете. Первым делом должен я дров наколоть, принести их в кухню и в комнату. Мама-то ведь тоже служит, и времени на такое дело у нее нет. Вернется домой после работы, так ей всегда хлопот с готовкой хватает. То за мукой я беги, то за сахаром и всякий раз опять за мыльным порошком мчись. А там, глядишь, вода маме понадобилась, и я ношу воду, как и сегодня. Если бы речь шла просто о воде, можно было бы всегда зачерпнуть ее в ручье, в колодце,