Лесные сторожа - Борис Николаевич Сергуненков

«Лес — богатство Родины. Береги лес от пожара. Не бросай горящих окурков в лесу (и спичек)», — это добавляет дед. «Не ломайте деревья. (Будьте в лесу как дома)», — это добавляю я.

Мы пишем до позднего вечера и, как ни долог день, заканчиваем свою работу при керосиновой лампе.

Как и у всех художников, у нас есть выставка.

На следующий день мы связываем картины веревками, перекидываем их через плечо и отправляемся в лес.

Мы снимаем со столбов старые, выцветшие картины и прибиваем новые. Рассматриваем издали.

Деду нравится наша работа.

— Ну как, ладно? — спрашивает он и сам отвечает: — В самую точку угодили. Красуется тебе, как в кино.

У приезжих охотников, видимо, другая точка зрения. Свое мнение по поводу нашей живописи они выражают очень бурно, расстреливая картины заячьей дробью в упор.

Капли

Кто слышал, как упала в лесу первая капля весны? Кто видел, как открылся первый зеленый глазок? Кто первый вдохнул воздух марта? Кто ждал весны и кто ее не ждал, проплелся мимо, не различая, где снег, где трава?

Кто ждал весну, к тому она приходит раньше всех.

С крыши падают капли. На завалинке они выбили лунки. Всю ночь в комнате я подставлял под капли ведра и тазы. Крыша у дома старая, дранка местами прогнила, и я не найду лист железа — ее починить.

Всю ночь я прислушиваюсь к нетерпеливому бульканью воды в ведре. Когда воды набирается с краями, я беру ведро и выхожу на крыльцо.

«Надо обязательно отремонтировать крышу, — думаю я, — иначе на меня найдет бессонница».

День мокрый. Все кругом сыро. В прошлогодних колеях полно воды со льдом. Белобокая сорока ходит по завалинке и хватает на лету капли с крыши. Раскроет рот: глоп! — глотнет каплю, глоп — глотнет другую.

Кажется ли ей, что это жуки, которые летят сверху в рот? А может, птичий врач прописал ей глотать успокоительные капли, чтобы не разорвалось сорочье сердце от ожидания весны?

Скворцы

Когда дед приносит в свою комнату груду дощечек, вынимает из сосновой корзинки молоток, рубанок, стамеску, я знаю, — скоро прилетят скворцы.

Из года в год, за неделю до того как прилететь птицам, дед возится над скворечником.

Слышно, как по сухому распластанному дереву ходит рубанок: шарк, шарк, как попискивает пила — вечная жалобница. Дед старательно чертит угольком, намечая стенки будущего дома, долбит круглое окошко-леток и завершает работу торжественными ударами молотка.

Домик готов. Дед — в стружках, курит сигарету, держит скворечник в руке и сквозь дым, окутавший комнату, разглядывает свое изделие. Он пробует, не шероховаты ли доски, крепко ли держится крыша, и убеждается, что все плотно, все хорошо, в домике хоть сам живи, так сухо и светло, и так кругло окошко, что кажется, солнце само туда вкатится.

У него есть любимые скворцы — мудрые старики. По утрам они орут спокойно, не надрываясь, как их желторотые сородичи.

Они важно ходят возле дома, щеголяя пестрыми жилетами.

Это настоящие мудрецы; они знают жизнь, и мне кажется, что каждое утро они поют песни благодарности великодушному деду.

Целыми днями скворцы возле нас: мы пашем, сидим на завалинке — они рядом чистят крылья. С ними чувствуется какая-то уверенность, прочность всех вещей на земле.

Осенью скворцы улетают на юг, и дед ждет их обратно с особым нетерпением. Прилетят или не прилетят? Я-то отлично знаю, что прилетят: куда им деться!

Дед выходит из дома, прислоняет руку к глазам и глядит на медленно чернеющее поле, на Финский залив во льдах, — выбирает дерево, куда повесить новый скворечник.

За долгие годы дед точно определил, сколько прибывает к нему жильцов. Пять-шесть старых пар и одна новая. И для этих новичков он строит дом.

Я больше люблю ласточек, за их стремительный полет, это черное с отливом крыло и чудящийся свист рассекаемого воздуха, и резкий крик. Какая-то гордость есть в этой птице.

Весна задержалась. Она пришла только в апреле. Нехотя побежали ручьи, заиграли овражки, кругом закапало, заяснело. В городе я уже видел скворцов, но к нам они не летели.

Дед давно сколотил скворечник и повесил его на большой березе рядом с другими.

Он поглядывал на скворечни, и я поглядывал на скворечни, но скворцов не было. Появились желторотенькие синички и куда-то исчезли — несерьезная птица.

Мне было досадно на скворцов.

Чем мы хуже города? Стараешься для них, готовишься к встрече, а они не летят. Видно, жидка птичья память, забыли наше гостеприимство.

Отсутствие скворцов дед переживал как горькую обиду. Ночью он выходил на улицу. Даже здесь, в доме, слышалось, как курлыкали в темноте пролетающие гуси: «На север, на север, домой».

С обхода дед торопился на кордон. Он задыхался от быстрой ходьбы; простуженное старое горло издавало глухие тревожные звуки, дед долго откашливался и курил.

Скворцов не было.

Но скворцы прилетели. И не пять-шесть, как предполагал дед, а целая стая. Они заполнили всю опушку, и лес стал живой.

Дед стоял без шапки и говорил:

— Мои скворцы. Это все мои скворцы.

Мы стали спешно сколачивать домики. Несколько дней стучал в комнате деда молоток,