Изобретено в СССР - Тим Скоренко

Третья волна эмиграции – это те, кто уехал с 1961 по 1986 год, то есть с момента обрушения культа личности Сталина и до перестройки. Эмиграция получила легальный статус – да, требовалось собрать огромное количество разрешений, несколько лет болтаться по инстанциям и терпеть унижения, оставить Родине всё имущество, но путь появился.

В третьей волне было две основных группы уезжающих. Первая – покидающие СССР по национальному признаку (немцы – в Германию, евреи – в Израиль), вторая – вынужденно уезжающие диссиденты вроде Бродского. В этой волне было очень много талантливых литераторов, поэтов, философов (помимо Бродского, сразу вспоминаются Довлатов, Галич, Алешковский, Войнович, Аксёнов), но мало инженерных кадров. В первую очередь это объясняется тем, что «технарей» в диссидентской среде было значительно меньше, они не публиковали «опасных» с точки зрения государства статей и книг, да и работали в куда лучших условиях, чем гуманитарии.

Вообще говоря, это было спокойное время. Люди уже не держали чемодан в прихожей, не боялись лагерей, не вздрагивали от любого стука в дверь. Они спасались не от политических гонений, а от беспросветного застоя. Самым сложным было, кстати, получить выездные визы всей семьёй: если человек ехал за границу, семья почти всегда оставалась «в заложниках».

Третья волна органическим образом перетекла в волну перестроечную (можно назвать её четвёртой). В 1986 году была введена свобода эмиграции, и выездные визы стало получать значительно проще. Количество уезжающих начало расти как снежный ком и достигло максимума в 1990-е годы. Основную причину эмиграции тех лет проще всего объяснить на примере.

Один из героев книги «Люди мира», выдающийся физик Сергей Шандарин, уехал в США в 1989 году. Он достаточно быстро получил сперва временное, а затем и постоянное место профессора физики в Университете Канзаса (и, кстати, работает там по сей день). Шандарин рассказал о некоторых аспектах своей жизни и работы – в сравнении.

Во-первых, ему, «гостевому профессору», сразу выделили кабинет. В СССР профессору кабинет не полагался, место экономили, и учёные работали хорошо если за собственным столом (Шандарин некоторое время делил стол с другим профессором). Как выяснилось позже, это был самый маленький и жалкий кабинет – в конце концов, он только приехал и даже язык знал довольно плохо. Но это был кабинет, полноценное рабочее место.

Но главное различие заключалось даже не в условиях жизни и работы. Понятно, что в СССР ты в принципе не мог рассчитывать на что-то большее, нежели собственная квартира (многие до смерти жили в коммуналках), в то время как в США профессор уже через несколько лет становился обладателем собственного дома с участком и качелями на лужайке. Главное различие было в безграничных возможностях научных контактов и публикаций. Внезапно открылась простота переписки, командировок, переговоров и встреч с учёными со всего мира! Оказалось, что письма не должны идти два месяца через десяток цензоров, что австралийскому физику можно просто позвонить и уточнить у него тонкости его работы, а статья, отправленная в научный журнал, будет опубликована в течение месяца-двух, а не через год с лишним. Разница в сроках публикации объяснялась тем, что статья советского учёного проходила несколько инстанций начальства (просто отправить статью в журнал было нельзя), затем литовку^[28], и это только для публикации внутри страны. Если же говорить о зарубежных научных журналах, то прибавлялся перевод, снова несколько инстанций начальства, снова литовка, возвращение на переделку (потому что цензор нашёл в статье указания на секретные сведения), снова литовка – в общем, через год-полтора статья появлялась в зарубежном журнале. И это в лучшем случае.