Цирк "Гладиатор" - Борис Александрович Порфирьев

Но он отогнал эту мысль, прижал к груди Мишутку, пошёл из залы.

Они сели за праздничный стол. Мишутка — рядом с Коверзневым, на высоком камышовом стуле. Разбрызгивая ложкой какао, мальчик сказал:

— Ты мой папа — я знаю.

Коверзнев вопросительно взглянул на Нину, но она потупилась, промолчала. Тогда он притянул ребёнка к себе и, целуя в мокрые, горячие губы, спросил:

— А ты любишь папу?

— Ага. Только маму больше. И няню.

Они проговорили с Ниной почти до утра, каждые полчаса вставая из–за стола и подходя к детской кроватке. Мальчик спал, сладко посапывая носиком и прижимая привезённую Коверзневым из Москвы игрушечную пушку. Осторожно обнимая Нину за талию, Коверзнев думал грустно–шутливо: «Говорят, что устами ребёнка глаголет истина… Что бы она глагольнула хоть на этот раз… С какой бы радостью я стал его отцом».

В доме было тепло, но Нина по привычке куталась в белый пушистый платок. Глядя влюблёнными глазами на склонившуюся над шитьём Нину, Коверзнев слушал, как она взволнованно рассказывает:

— Будто всё в руках этого хлыста… Он берёт взятки за назначение министров… Говорят, он имеет огромное влияние на царицу… И она с ним за спиной царя ведёт переговоры о мире с Германией… Будто даже хочет устранить мужа и стать регентшей… Коверзнев, что же будет? Где порядок, где правда?..

«Превратили Россию в публичный дом, — горько думал Коверзнев, — Если эти слухи ходят среди офицеров — то это куда ни шло… Но когда об этом говорит весь Петербург…»

— Коверзнев, где правда?

— Это страшная фигура для истории династии Романовых… — он затянулся, выпустил дым: — Пф–пф… И вообще я не знаю ни одного примера, чтобы безграмотный мужик делал такую карьеру, как Распутин… Это все уже давно понимают. Ещё три года назад Думбадзе давал из Ялты телеграмму министру внутренних дел — просил разрешения прикончить старца, находящегося с царской семьёй в Ливадии, всё хотел прикрыть нападением разбойников… — он снова затянулся, помолчал. — А правда? Правда в победоносной войне. Или мы немцев, или они нас. Другого выхода нет. А для этого нужна сильная власть. Надо пожертвовать бездарным, тупым царём, этим выродком, чтобы спасти родину. Иначе весь этот грязный сброд во главе с Распутиным и Алисой распродаст нас по кускам… Ещё год назад я сам, слушая разговоры о Мясоедове и Сухомлинове, думал наивно, что разоблачение их подрывает нашу силу… Нечего рассуждать об этом — надо сражаться… Чёрта с два, чтоб сейчас я так считал!.. Под корень всех их, под корень! Нина, стыдно, пойми, я был знаком с этими людьми и хвастался этим знакомством!.. Никогда не прощу себе этого!..

Он сжимал кулак с такой силой, что белели суставы пальцев, брызгал слюной.

Нина смотрела на мёртво повисшую на чёрной косынке руку, на четыре георгиевские креста, на погоны с двумя звёздочками и одним просветом, боялась возражать. Но не удержавшись, сказала:

— Ты говоришь: война? Но ведь народ уж не в силах её больше терпеть. Вон послушал бы ты Машу — она бы тебе выложила всё, что слышит в очередях… Смерть, смерть кругом… Нет, Валерьян, это не может продолжаться вечно… Может, это и в крови мужчин, но вы подумайте о нас, женщинах. Ведь у нас убивают мужей и сыновей, Валерьян.

Коверзнев встал, стараясь сдержать себя, налил бокал красного вина, выпил. Снова разжёг свою трубочку.

Когда отправлялись спать, он положил руку на плечо Нине, притянул к себе.

Она осторожно выскользнула, медленно покачала головой:

— Нет… нет…

С утра он побежал в Союз георгиевских кавалеров. Пришёл голодный, возбуждённый. Бросил «Вечернее время», «Биржевку» и ещё с десяток газет, сказал:

— Читай.

Поев, долго играл с Мишуткой на арене, учил его бороться, перевёртывался на спину, ронял мальчика на себя, дрыгал ногами, вызывая его торжествующие крики.

Мишутка привязался к нему, целыми днями ждал, когда придёт «папа».

Коверзнев приходил раскрасневшийся от мороза, шумный. Мальчишка бросался к нему, просился на руки, тёрся о мягкую бородку. Глядя на них, Нина в сотый раз думала: «Он будет чудесным отцом…» Но всё–таки ревновала.

Качая её сына на ноге, Коверзнев выкладывал новости:

— Знаешь, как Андронников сделал себе карьеру? Подкупил рассыльных «Правительственного вестника», и по дороге в типографию они завозят ему материал. Он просматривает награды, звонит какому–нибудь сановнику: «С радостью сообщаю, что мои хлопоты не пропали даром: государь подписал указ — завтра читайте в «Вестнике»…

В другой раз, набивая здоровой рукой трубку, сообщил взволнованно:

— Достал потрясающую телеграмму! Слушай, читаю в орфографии Распутина: «Миленький папа и мама! Вот бес–то силу берёт окояный. А дума ему служит; там много люцинеров и жидов. А им что? Скорее бы божьего по мазенника долой. И Гучков господин их прохвост — клевещет, смуту делает. Запросы. Папа! Дума твоя, что хошь, то и делай. Какеи там запросы о Григории. Это шалость бесовская. Прикажи. Не какех запросов не надо, Григорий». Каково? «Дума твоя, что хошь, то и делай»… Одевайся, едем в Думу — там отхлещут сегодня царских приспешников по щекам.

Они ехали в Таврический дворец. Нина удивлялась — давно не видела такого общества. Глядя на блещущие тёмно–коричневым лаком трибуны, слушала:

— Наши святые воины совершают чудеса. Мы терпели временные неудачи, но побеждены были не войска, а дальний тыл. Тыл не поспевает за армией, лишает её оружия и снарядов. Чиновники тыла погрязли в злоупотреблениях. Вы грозите им военным судом? Полноте — это сказки, страшные для детей младшего возраста. На кого накинете вы петлю? На сцепщика поездов, на конторщика? В бытность мою на фронте я слышал рассказ о том, как солдат, желая избавиться от службы, отрубил себе три пальца и сказал: отстрелили. Пальцы нашли, а солдата уличили. На войне суд беспощаден — привязали к столбу и расстреляли. А скажите, не слыхали вы про изменника, который предал первоклассную крепость Ковно, лишил отечество целых дивизий, отдал врагу артиллерию и склады снарядов? Генерал Григорьев. Для него страшен оказался военный суд? Конечная судьба — беспечальная жизнь, как для Стесселя и Небогатова. А тот злодей, который обманул всех нас лживыми уверениями, кажущейся готовностью к страшной войне, который тем сорвал с чела армии её лавровые венки