Стремление к счастью. С комментариями и объяснениями - Людвиг Андреас Фейербах

 Фридрих Генрих Якоби (1742–1819) (об этом мыслителе написано и в предисловии к данной книге) и Фридрих Шлейермахер (1768–1834) – философы, во многом создавшие идеологию немецкого религиозного романтизма. Они оба считали, опираясь на Канта, но и споря с ним, что религия должна перестать быть совокупностью внешних или гражданских обязанностей, но стать внутренним требованием, переживанием сердца, чем-то, что порождает человеческую нравственность изнутри. При этом если Кант не доверял чувству, видя в вере в Бога требование нравственности, Бог существует, потому что существует нравственный долг, потому что мы способны поступать нравственно и повиновать нравственности свою жизнь, то Якоби и Шлейермахер, наоборот, развивали религию чувства, сердечной растроганности и сердечного воображения. Для них религия – это воспитание и человека, и всего человечества, она является фактом внутренней жизни примерно так же, как прочитанный роман становится фактом нашего нравственного самоопределения. Они, особенно Шлейермахер, и предложили рассматривать христианство в ключе романа, как рассказ о взрослении и формировании человека, который все люди должны пережить, чтобы в обществе установилась нравственность. Понятно, что они мыслили так же, как романтики. Для последних внутренняя жизнь, поддерживаемая романами или романизированной поэзией, была самым важным в мире.

Картезий – латинизированное имя Р. Декарта, учение Декарта принято называть картезианством.

Поэтому всякий, кто не знаком с историческими предпосылками моего сочинения, не будет в состоянии уловить связь между моими аргументами и мыслями; и не удивительно, если мои утверждения покажутся ему необоснованными, на какую бы твердую почву они ни опирались. Предмет моего сочинения заключает в себе общечеловеческий интерес, и не подлежит сомнению, что его основные мысли – хотя и не в том виде, в каком они выражены здесь и могут быть выражены при существующих отношениях – сделаются некогда достоянием человечества, ибо в наше время им можно только противопоставить нелепые, бессильные, противоречащие истинной сущности человека иллюзии и предрассудки.

Но я отнесся к своему предмету как к научному вопросу, как к объекту философии, и не мог отнестись к нему иначе. Исправляя заблуждения религии, теологии и умозрения, я должен был употреблять их выражения и даже пускаться в метафизику, тогда как я, собственно, отрицаю умозрение и свожу теологию к антропологии. Моя книга заключает в себе, как я уже сказал, развитое in concreto начало новой философии, не школьной, а человеческой.