ПлоХорошо. Окрыляющие рассказы, превращающие черную полосу во взлетную - Ольга Савельева

Я с детства любила петь. Особенно в ванной. Усядусь в теплой воде и горланю что есть сил. Эхо играло роль бэк-вокала.

Акустически это звучало громко.

Я пела… романсы. Да-да, не удивляйтесь.

Пятилетний ребенок, обожающий романсы.

Во всем виновата мама.

У мамы был шикарный голос, глубокий и бархатистый. Он был создан для романсов.

Я слушала ее пение вся в мурашках.

И хотела быть как мама.

– На муромско-о-ой дорожке-е-е стояли три сосны-ы-ы, прощался со мной милый-й-й до будущей весны-ы-ы…

Мама была самоучка, и даже если пела не в ванной, а на кухне или в комнате, голос ее звучал так, будто она была профессиональная Эдита Пьеха, а внутри у нее – личное встроенное эхо, переливчатое, задорное, игривое.

Мама замолкала, и хотелось умолять: «Еще, пожалуйста, еще».

Но когда пела я, мама беззастенчиво хохотала.

Обычно я любила мамин смех, таяла в нем.

Но вот тот ее смех в ответ на мое пение мне не нравился. Он был каким-то кашляющим, оскорбительным.

Я росла отдельно от мамы: она в Москве, я в Калининграде с бабушкой и дедушкой.

Мама скучала, прилетала в гости, когда была возможность. С мамой прилетал чемодан подарков и романсы. Не знаю, чего я ждала больше.

Параллельно со школой меня отдали в Дом пионеров, чтобы развитие ребенка, вернувшегося с уроков, не прерывалось ни на минуту. Я ходила в разные кружки, среди которых был и кружок пения.

И я пела. Громко и задорно.

И даже солировала.

«В горнице моей светло-о-о-о…»

Бабушка очень гордилась моими успехами, рассказывала маме по телефону о наших новостях.

Я подслушивала на параллельном телефоне в другой комнате. Мне было приятно слышать, как меня хвалят и как умиляется мама.

– И поет хорошо, – докладывала бабуся, – из всего хора ее выбрали, сначала вперед поставили, туда, где микрофоны, а потом даже сольную песню дали. Хвалят ее.

– Ой, ну ладно уж… – сказала мама, – льстят. Я слышала, как она поет. Там нет ни слуха, ни голоса. Ей говорить этого не надо, но и обнадеживать ребенка без голоса тем, что он отлично поет, как-то неправильно.

Я помню, как тихо положила трубку. Так, чтобы никто не знал, что я все слышала.

Я положила трубку и… завязала с пением. Просто отказалась ходить. Сначала сказала, что у меня болит горло, потом, что мне совсем не нравится петь, а потом, что я просто не хочу.

– Почему? – спросила бабушка.

– Потому что у меня нет ни слуха, ни голоса, а все вокруг врут, что есть, лицемерно хвалят, а сами смеются надо мной.

Бабушка смотрела на меня долго и озадаченно, а потом разрешила не ходить в кружок.

Прошли годы. Мне лет восемнадцать. Я уже живу с родителями в Москве (бабушки и дедушки больше нет).

Отпрашиваюсь у мамы на дачу к друзьям с ночевкой.

– Мам, это ж здорово. Ночь, гитара, песни у костра…

– Только ты не вздумай петь, – говорит вдруг мама. – Испортишь о себе впечатление.

На самом деле, мама не желала мне зла и очень меня любила. И она разбиралась в пении и, вероятно, честно хотела спасти мою репутацию от позора.

Но я и не собиралась становиться певицей, я просто хотела петь. В ду́ше или у костра с друзьями.

Не чтобы поражать всех силой своего голоса, а чтобы просто получать удовольствие от пения, ведь это такая доступная, встроенная в каждого человека опция, а не только в Аллу Пугачеву и мою маму.