Цирк "Гладиатор" - Борис Александрович Порфирьев

Верзилин дождался, когда они выплывут из–под парома, и только после этого снова взглянул на баржу. Никиту Сарафанникова он узнал сразу по его гигантскому росту. Всё было так, как описывал ему старик; была даже у парня чуть заметная лысина.

Глядя на его фигуру, согнутую под огромной тяжестью, Верзилин усмехнулся: «Платить такому три ставки — естественно, особенно, когда разгрузка срочная».

Пахло воблой и дёгтем. По промаслившимся, накалённым солнцем бочкам ползали огромные бутылочные мухи.

В тени от ветхого дощатого навеса несколько грузчиков, дожидаясь работы, играли в ножики, или, как здесь называли, в «слизень–мазень».

В сторонке, надетые на колья, сушились подшитые валенки, висело тяжёлое от воды стёганое одеяло.

«Сколько же у нас в России–матушке таких богатырей, если только в Вятской губернии я уже троих знаю, — подумал Верзилин. — Что перед ними какие–то мальты…»

Он долго сидел на деревянной тумбе, ковыряя прутиком усыпанный галькой берег.

Один из грузчиков, полуголый, волосатый, пахнущий уксусом, подошёл к нему, попросил закурить.

Оставь, не видишь — хозяин, — одёрнул мужика приятель.

— У меня хозяев нету, я свободна птица, — лениво огрызнулся тот. — Скупишься, барин?

Похлопав себя по карманам и огорчённо разведя руками, Верзилин подумал: «Для таких встреч надо иметь при себе папиросы».

— Жила, — беззлобно выругался мужик.

Неожиданно он ухватил за конец берёзовое бревно, приподнял его, охнув, опустил на землю. Грязь и вода брызнули Верзилину на брюки. Первая мысль была: «Дать ему по шее — на остальных произведёт впечатление». Однако, заметив любопытные взгляды возчиков, ожидающих паром, и женщин, полощущих бельё, он одумался. Небрежно размахивая тоненьким прутиком, пошёл прочь.

Кто–то свистнул ему в спину, запустил камнем…

То же повторилось и вечером.

Стоило ему спуститься по лёгкой лестнице в слободу Ежовку и пройти мимо первого домишка, как свист в два пальца резанул ему уши.

«Ишь, соловьи–разбойники», — добродушно подумал Верзилин, из предосторожности втягивая голову в плечи.

— Барин! Сымай шляпу! — крикнул кто–то из темноты.

— Эй, морда! Ха–ха!

Верзилин ускорил шаг. Над плетёной изгородью поднялась голова, рявкнула:

— Держи его!

На свист откликнулись собаки.

Камень ударил в спину.

Верзилин в два прыжка нагнал какого–то парня, схватил его за плечи, встряхнул со всей силой:

— Где тут дом Сарафанникова? Ну? Говори!

— Наших бьют! — раздался рядом радостно–удивлённый вопль.

Верзилин стукнул кого–то в челюсть, сбросил с деревянных мостков в хлюпнувшую осоку; оттолкнул какого–то оторопевшего парня. Отступив к высокому забору, решил азартно: «Ничего, сразимся! С тылу не зайдёте».

В это время из темноты раздался знакомый голос:

— Цыц! Озорник! Кого цапаш! Ефим Николаевич, никак вы?

— Помалкивай, Макар! Наших бьют!

— А ну–ка, Никита, иди сюда, — позвал старик.

— Эй, кто это? — строго, но спокойно прозвучало из калитки. Верзилин понял: Никита.

— Да это мы, Никита! Не знали, что к тебе.

— А ну — тикай!

Всё ещё не отпуская от груди кулаков, Верзилин наблюдал за тем, как засверкали пятки его противников.

Рядом возникла сухонькая фигура Макара Феофилактовича,

Придерживая Верзилина за локоть, он ворчал беззлобно:

— Вот ведь шалыганы… Не смотрят, к кому пристают. Да он вас всех, как Никита, может на одну верёвку и — в Хлыновку. Идите, Ефим Николаевич, не бойтесь. Сейчас никто и пальцем не тронет.

Оборачиваясь на стоящего в почтительной позе Никиту, старик провёл Верзилина несколько шагов, открыл калитку. Большая лохматая собака, порыкивая, обнюхала гостя.

Через открытые двери из горницы в сенцы падал свет. Было прохладно и чисто. Новенькая липовая кадушка стояла на широкой лавке; на гвоздике висел ковш из красной меди.

— Вот мой племяш — собственной персоной, — говорил старик, — Я, конешно, извиняюсь, но вы друг другу под стать — богатыри…

Никита пожал Верзилину руку. На парне была свежая белая рубашка, расшитая васильками.

Проходя в горницу, доставая из карманов хлебное вино и закуски, Верзилин сказал:

— Я очень рад познакомиться с тобой, Никита. И хотел это сделать ещё днём, да (как говорит Макар Феофилактыч) шалыганы помешали на пристани.

— Вы бы сказали, в какое время придёте, я бы встретил, — проговорил Никита. — У нас тут и до поножовщины дело может дойти. Ежовские да луковицкие парни известны этим на всю Вятку.

Потирая руки, хлопоча около стола, маленький сухонький Феофилактыч говорил:

— Земля любит навоз, лошадь — овёс, а наш брат — принос…

Глядя на Никиту, Верзилин рассмеялся:

— А ещё говорят, что вятские люди — трусливые.

Он сел, осматривая комнату. За цветастой ситцевой занавеской висела вторая лампа; свет от неё расплывался жёлтым пятном по тёмному потолку. В комнате было светло.

На столе появилась четверть с квасом, солёные огурчики, капуста, свежий лук, противень с румяным пирогом.

Из кухни выглянула здоровая девка, но Феофилактыч цыкнул на неё.

— Я, конешно, извиняюсь, но для ради такого дела не грех и выпить по маленькой, — говорил он, меняя местами на столе тарелки и блюдечки. — Прошу к нашему шалашу — чем бог послал. Ишь, как вы потратились — икорка, балычок… Дак за гостя дорогого тост!.. Это ваш лафитничек, подвигайте, Ефим Николаевич… Никита, ради такого праздника… Не погнушались нами…

Глядя, как Никита поморщился и отставил вино, Верзилин одобрил: «Молодец». Сам отхлебнул один глоток.

— Эх, хороша!.. Хвати тя за пятку! — крякнул старик, заставив Верзилина вспомнить о Татаурове.

А старичок, словно угадав его мысли, спросил:

— Так покинул вас Иван?

— Не говорите, — вздохнул Верзилин.

— Я, конешно, извиняюсь, но, глядя на него, мне думалось всегда, когда вы были вместе, а боле того, когда он без вас в бильярд играл: «Отречётся он от вас…» Как сказано: «Не пропоёт петел трижды, как отречёшься ты от мя…» Именно… Я, конешно, извиняюсь… А вы закусочку берите… Но это ничего. Я, конешно, извиняюсь, но Никита вас никогда не предаст. Правда, Никита?.. Давайте по второму лафитничку опрокинем… Вот так, хорошо!.. А что говорят, так пускай говорят — собака лает, ветер носит… Значит, семейством племяша моего интересуетесь? Я, конешно, извиняюсь, но родитель его (царство ему небесное) такой же конплекции был, как я. Братья мы родные, погодки. И мать — такая же. Й два сына первых такие же. А Никита с сестрой — богатыри. Однова строительством занялись — вдвоём с сестрой из лесу все брёвна на себе вынесли; никто не заметил. Шито–крыто, без лошадки. А в другой раз сестра–то заходит в лавку, тюки там пудов на двадцать. Прикашшик с хозяином туда–сюда, тык–пык, не сдвинут с места. «Ну–ко», — говорит девка. Взяла — раз, готово. А ведь девка. Ешшо разик чокнемся;