ПлоХорошо. Окрыляющие рассказы, превращающие черную полосу во взлетную - Ольга Савельева

Я никогда не видела, как целуются мои родители.

Никогда.

Я поняла это внезапно, когда нам с мужем вдруг сделали замечание. Ну не то чтобы прямо замечание, а просто сказали осуждающее: «Э-э-эх!» – заметив, как мы соприкоснулись губами.

Объективности ради надо сказать, что мы сами в тот момент были с детьми. И не только со своими.

Мы большой компанией с друзьями сына ходили на каток, и на обратном пути я купила мороженое всем разрумянившимся конькобежцам.

И вот идем мы все веселой гурьбой домой, дети чуть позади, мы с мужем – чуть впереди.

– Попробуй мое мороженое, – протянул мне муж свое эскимо.

– А ты – мое, – я протянула ему свой вафельный стаканчик.

Мы попробовали друг у друга мороженое «на брудершафт» и, смеясь, поцеловались.

Вероятно, дети, шедшие за нами, это видели.

И тут это осуждающее «Э-э-эх!» от встречной тетеньки.

Я вообще думаю, что детям было не до нас, ибо они там, позади, шумели о своем, но даже если они и видели поцелуй, не было в этом ничего страшного, скорее наоборот, милота.

Я стала вспоминать свое детство. В моем детстве никто и никогда не целовался у меня на глазах. Это все было табуировано, любая тактильная ласка.

Бабушка и дедушка, растившие меня до тринадцати лет, тоже никогда не обнимались и не целовались при мне.

Поцелуи и объятия попадали под статью «разврат» и наказывались яростным осуждением.

Я выросла человеком, не источающим ласку и не умеющим ее принимать.

Я вообще не понимала, что с ней делать.

Ласка – как пакет с жареной чесночной курицей, который однажды нам с мамой дала в поезд бабушка. Мы стеснялись доставать его и есть при других пассажирах. Но и перед бабушкой неудобно, не выбрасывать же, она старалась.

И вот лежит эта забота, завернутая в несколько пакетов, в сумке, пахнет чесноком и смущает всех. И с лаской так же: вроде есть, а не надо, вроде хочется, но стыдно.

С совершеннолетия я, сама того не ведая, изо всех сил демонстрировала индифферентность и фригидность. Мол, меня все эти ваши глупости – свидания и поцелуи, не интересуют.

К тому моменту я уже пять лет жила с родителями.

Теми самыми, которые тоже никогда не целовались.

Объективности ради, я и не застала периода их любви, только агонию отношений, развод и разочарование друг в друге.

Всех сверстников, кого влюбленность интересовала, мама на всякий случай называла «падшими».

Я очень боялась, что меня примут за такую вот падшую женщину. Это словосочетание в нашей семье принято было произносить, захлебываясь негодованием.

И я до сих пор помню, как гордилась, что никого не люблю.

Я. Гордилась. Что. Не. Люблю.

Это даже звучит ужасно.

Урок того, как никого не любить, мне каждый день преподавали в семье. Как ругаться, ненавидеть и посылать друг другу проклятья транзитом через ребенка, любящего обоих родителей.

Единственный эпизод, который я смогла вспомнить с трепетом, это мою ангину в семнадцать лет.

Я в тот день не пошла в институт, вышла утром из комнаты, сообщила о температуре и о том, что хочу поспать, и ушла обратно.

Но все тело ломало, и я не смогла снова заснуть. Просто лежала с закрытыми глазами и терпела боль.

А мама и папа в коридоре разговаривали шепотом, чтобы не разбудить меня. Этот шепот их объединял, делал сообщниками, дружащими против моей болезни.

И я погрузилась в иллюзию, что все хорошо, и специально не открывала глаза, притворялась спящей, чтобы они подольше вот так дружили шепотом. Меня это согревало, вдохновляло и даже лечило.

Моя ангина прошла, а родители снова конвертировались из единомышленников в заклятых врагов.

Детям необходимо видеть родительский пример отношений, потому что они учатся у них и мотают на ус, какую семью хотят в будущем. Или не хотят.

Я не представляю семьи, в которой муж может идти из кухни, а жена – в кухню, и, столкнувшись в коридоре, они просто пройдут мимо. Не обнимутся, не поцелуются, не дотронутся друг до друга… Как это?