О том, что есть в Греции - Катя Федорова

На деревенской булочной объявление: «Закрыто по случаю сбора винограда». Осень в зените. Инжир отходит: переспелые сочные бомбочки, плюхаясь на землю, лопаются вдребезги и изливаются на землю медовым сиреневым желе.

В деревню собирались на скорую руку, второпях забыла лук для салата. Приехали, открываем ворота, а там – чудо. Материализация желаний. Весь наш двор сплошь застлан луком, как ковром. Розовым, желтым, белым, синим. Крупным и крепким, как кулак. Оказалось, это наш сосед Аполлон разложил – сушить.

Завидев машину, подтянулись с приветствиями другие соседи и родственники. Все несли в подарок лук. Дед Афанасий притащил целое ведро, потому что он – наша родня, троюродный брат дедушки со стороны матери. Для города седьмая вода на киселе, а в деревне с таким родством считаются. Люди должны быть соединены синтаксически прочно, как слова в предложении.

Аполлон попросил о любезности – отвезти посылку дочке в Афины.

– А то столько уродилось в этом году овощей, не знаем, что с ними делать, – оправдывался он, хотя мы согласились сразу.

Принес две сумки. Одна для дочки, вторая, такая же по размеру, – нам. Открыла ее, а там! Домашние яйца, пакет желтой самодельной лазаньи, банка орегано, обвязанный красной ленточкой горный чай и коробка коричных рогаликов. Только повернулась к нему, чтобы поблагодарить, как он меня перебил:

– Вам, вам спасибо! У меня нет слов!

В деревне все здороваются, знакомые и незнакомые. Архитектура отношений держится на фундаменте приветствия. Не будет этой опоры – обрушится мир.

Дедушка Афанасий показывает на женщину, идущую нам навстречу: – Вы ее раньше видели?

– Да, видели. Но не знаем, кто она.

– А она с вами поздоровалась? – Афанасий задает вопрос с таким волнением, как будто речь идет о жизни близкого человека.

– Да вроде да.

– А со мной не поздоровалась! Представляете? Это же… Это же неправильно!

Женщина проходит мимо нас и громко всех приветствует.

Афанасий мгновенно успокаивается. Апокалипсис отменен. Мир остался прежним.

В двух километрах от деревни находятся источники. Современное название – Святая Елеуса, древнее – святилище Аполлона. Здесь, на Парнасе, большинство храмов возводились в честь златокудрого и сребролукого бога света. Подъезжает потрепанное «рено», паркуется впритык к каменному ограждению. Из машины выходит высокий худой грек с длинными волосами, завязанными в хвост. Раскланивается с амплитудой, церемонно, как маркиз.

– Бардон, – извиняется по-французски, но с греческим акцентом, – я вам не помешал?

– Нисколько, – говорю. – Авек плезир.

Грек достает из багажника пустые пластиковые канистры, погружает их по очереди в родник.

– Здесь вода самая правильная, – рассказывает он, наполняя канистры. – Снега на Парнасе нет, за лето лишнее испарилось, осталась суть.

– А мне местная вода и из-под крана кажется вкусной, – отвечаю.

– Дело ваше, как хотите… Но правильная вода не течет по трубам!

На выезде из деревни открылся новый магазин. Называется без изысков: «Сыродельня». В холодильнике сто видов сыров, все овечьи.

Помоложе, зрелый, сыр в вине, гравьера «весенняя» с чабрецом, петрушкой и орегано, гравьера «четыре перца», мятный «халуми» – для обжарки, мягкий сыр фета в рассоле. Купила на пробу «весенней» гравьеры.

– Кажется, – говорю дедушке, – критская гравьера лучше.

– Понимаешь, – отвечает дедушка, – я знаю Яниса, который ее делает. И продается этот сыр только здесь и нигде больше. Может, он не лучший, зато любимый.

Мы живем на верхнем краю, на горке. Домам и людям здесь просторно. Слух свободен от лишних звуков. Тишина нарушается изредка: то заскрипит чей-то новорожденный младенец, глухо, как будто белье выжимают, то проплывет мягкий, как звон мониста, звук церковного колокола, отсчитывающего часы.