Семиярусная гора - Томас Мертон

Теперь, когда я был один, мысль обрела новую и более убедительную форму. Ну хорошо: я признал, что стать священником реально и мне подходит. Оставались конкретные вопросы.

Что это значит? Что для этого требуется? Мой ум стал ощупью искать какой-то ответ. Что я должен делать, здесь и сейчас?

Я, видимо, долго просидел наедине с книжкой и этими мыслями. Когда я вышел, уже смеркалось. Боковые улочки почти погрузились во тьму. Было, наверное, около семи.

Какой-то инстинкт толкнул меня пойти на 16-ю улицу, к иезуитской церкви Св. Франциска Ксавьера. Я никогда не был здесь прежде. Сам не знаю, чего я искал – может быть, хотел поговорить с кем-то из отцов, не знаю.

Когда я добрался до 16-й улицы, все здание выглядело пустым и темным, а двери церкви, конечно, были заперты. Даже улица была пуста. Разочарованный, я уже собирался уйти, когда заметил маленькую дверь в цокольном этаже.

В обычном состоянии я бы ее и не заметил. Она была наполовину скрыта под лестницей главного входа, и к ней вели вниз несколько ступенек. По всем признакам дверь была прочно заперта.

Но что-то подтолкнуло меня: «Попробуй открыть».

Я пустился на две ступеньки и взялся за тяжелую железную ручку. Дверь подалась, и я очутился в нижней церкви. Здесь было полно света и много людей, на алтаре стояла дарохранительница со святыми дарами, и я понял, что должен делать, и почему оказался здесь. Шла одна из служб новены^[366], может быть, Святой час^[367], не знаю: она подходила к концу. Как раз когда я нашел место и стал на колени, начали петь Tantum Ergo^[368]… Все в храме – рабочие, бедно одетые женщины, студенты, клерки – пели латинский гимн Святым Таинам, написанный святым Фомой Аквинским.

Я неотрывно глядел на дароносицу, на белую гостию.

И вдруг я понял, что вся жизнь моя находится на переломе. Гораздо больше, чем я мог представить или ощутить, зависело теперь от одного слова – от моего решения.

Я не готовился к этому, не выстраивал свою жизнь в ожидании этого часа, не размышлял об этом. Я был призван сюда внезапно, чтобы ответить на вопрос, который приготовлялся не в моем уме, но в бесконечных глубинах вечного Промысла. И это сообщало особое значение происходящему.

Сейчас мне кажется, что это был последний шанс. Если бы в ту минуту я заколебался или отказался – кто знает, что бы со мной стало?

Но путь в новую землю, землю обетованную, которая не похожа на Египет, где я продолжал жить, теперь снова открылся: я инстинктивно чувствовал, что это ненадолго.

Это был решительный момент: миг испытания, но и радости. Мне потребовалась минута, чтобы собрать воедино мысли о той благодати, что внезапно была посеяна в моей душе, и приспособить слабое духовное зрение к непривычному свету. И в это мгновение вся моя жизнь оказалась подвешенной на краю бездны: но на этот раз она была бездной любви и мира, была Самим Богом.

В некотором смысле мне предстояло бесповоротно шагнуть в неизвестность: я должен был отказаться от себя. Но если я этого не сделаю… Мне даже не нужно было оглядываться назад-, на то, что я оставляю. Разве я недостаточно устал от всего этого?

И вот передо мной встал вопрос:

«Ты правда хочешь быть священником? Если да, скажи это…»

Гимн кончался. Священник, покрыв ладони концами омофора, взялся за основание дароносицы, медленно поднял ее с алтаря и повернулся благословить людей.

Я смотрел прямо на гостию, и теперь я знал, на Кого смотрю. И я сказал:

«Да, я хочу быть священником, всем сердцем хочу этого. Если такова Твоя воля, сделай меня священником. Сделай меня священником».

Как только я это произнес, пришло осознание того, что же я сделал этими тремя словами, какую силу привел в движение, и какой союз между мной и этой силой скреплен моим решением.