Наши - Сергей Довлатов

Мы подъехали к вахте. Затем оказались в комнате свиданий. Кроме нас там было шестеро посетителей, включенных отделял стеклянный барьер.

Лиза распеленала дочку. Брат все не появлялся. Я подошел к дежурному сверхсрочнику:

– А где Довлатов?– спрашиваю.

Тот грубовато ответил:

– Ждите.

Я говорю:

– Позвони дневальному и вызови моего брата. И скажи Лехе Дерябину, что я велел тебя погонять!

Дежурный несколько сбавил тон:

– Я Дерябину не подчиняюсь. Я оперу подчиняюсь…

– Давай,– говорю,– звони…

Тут появился мой брат. Он был в серой лагерной робе. Стриженные под машинку волосы немного отросли. Он загорел и как будто вытянулся.

Тетка протянула ему в амбразуру яблоки, колбасу шоколад.

Лиза говорила дочке:

– Татуся, это папа. Видишь – это папа…

А брат все смотрел на меня. Потом сказал:

– На тебе отвратительные брюки. И цвет какой-то говнистый. Хочешь, я тебе сосватаю одного еврея? Тут зоне один еврей шьет потрясающие брюки. Кстати, его фамилия – Портнов. Бывают же такие совпадения…

Я закричал:

– О чем ты говоришь?! Какое это имеет значение?!

– Не думай,– продолжал он,– это бесплатно. Я дам деньги, ты купишь материал, а он сошьет брюки… Еврей говорит: "Задница – лицо человека!" теперь посмотри на свою… Какие-то складки…

Мне показалось, что для рецидивиста он ведет себя слишком требовательно…

– Деньги?– насторожилась тетка.– Откуда? Я знаю, что в лагере деньги иметь не положено.

– Деньги как микробы,– сказал Борис,– они есть везде. Построим коммунизм – тогда все будет иначе.

– Погляди же на дочку,– взмолилась Лиза.

– Я видел,– сказал брат,– чудная девка…

– Как,– говорю,– у вас с питанием?

– Неважно. Правда, я в столовой не бываю. Посылаем в гастроном кого-нибудь из сверхсрочников… Бывает – и купить-то нечего. После часу колбасы и яиц уже не достанешь… Да, загубил Никита сельское хозяйство… А было время – Европу кормили… Одна надежда – частный сектор… Реставрация нэпа…

– Потише, – сказала тетка.

Брат позвал дежурного сверхсрочника. Что-то сказал ему вполголоса. Тот начал оправдываться. К нам долетали лишь обрывки фраз.

– Ведь я же просил,– говорил мой брат.

– Я помню,– отвечал сверхсрочник,– не волнуйся. Толик вернется через десять минут.

– Но я же просил к двенадцати тридцати.

– Возможности не было.

– Дима, я обижусь.

– Боря, ты меня знаешь. Я такой человек; обещал – сделаю… Толик вернется буквально через пять минут…

– Но мы хотим выпить сейчас!

Я спросил:

– В чем дело? Что такое?

Брат ответил:

– Послал тут одного деятеля за водкой, и с концами… Какой-то бардак, а не воинское подразделение.

– Тебя посадят в карцер,– сказала Лиза.

– А в карцере что, не люди?!

Ребенок снова начал плакать. Лиза обиделась. Брат показался ей невнимательным и равнодушным. Тетка принимала одно лекарство за другим.

Время свидания истекало. Одного из зэков уводили почти насильно. Он вырывался и кричал:

– Надька, сблядуешь – убью! Разыщу и покалечу, как мартышку… Это я гарантирую… И помни, сука, Вовик тебя любит!..

– Пора идти,– сказал я,– время.

Тетка отвернулась. Лиза укачивала маленькую.

– А водка?– сказал мой брат.

– Выпейте,– говорю,– сами.

– Я хотел с тобой.

– Не стоит, брат, какое тут питье?..

– Как знаешь… А этого сверхсрочника я все равно приморю. Для меня главное н человеке – ответственность…

Вдруг появился Толик с бутылкой. Было заметно, что он спешил.

– Вот,– говорит,– рупь тридцать сдачи.

– Так, чтобы я не видел, ребята,– сказал дежурный, протягивая Боре эмалированную кружку.

Брат ее живо наполнил. И каждый сделал но глотку. В том числе – зэки, их родные, надзиратели и сверхсрочники. И сам дежурный…

Один небритый татуированный зэк, поднимая кружку, сказал:

– За нашу великую родину! За лично товарища Сталина! За победу над фашистской Германией! Из всех наземных орудий – бабах!..

– Да здравствует махрово-реакционная клика Имре Надя!– поддержал его второй…

Дежурный тронул брата за плечо:

– Боб, извини, тебе пора…

Мы попрощались. Я пожал брату руку через амбразуру. Тетка молча глядела на сына. Лиза вдруг заплакала, разбудив уснувшую было Наташу. Та подняла крик.

Мы вышли и стали ловить такси…

Прошло около года. Брат писал, что все идет хорошо. Он работал хлеборезом, а когда Дерябин ушел на пенсию, стал электромонтером.

Затем моего брата разыскал представитель УВД. Было решено создать документальный фильм о лагерях. О том, что советские лагеря – наиболее гуманные в мире. Фильм предназначался для внутреннего использования. Назывался он суховато: "Методы охраны исправительно-трудовых колоний строгого режима".

Брат разъезжал по отдаленным лагерным точкам. Ему предоставили казенную машину "ГАЗ-61". Выдали соответствующую аппаратуру. Его неизменно сопровождали двое конвоиров – Годеридзе и Осипенко.

Брату удавалось часто заезжать домой. Несколько раз он побывал у меня.

К лету фильм был готов. Брат выполнял одновременно функции – кинооператора, режиссера и диктора.

В июне состоялся просмотр. В зале сидели генералы и полковники. На обсуждении фильма генерал Шурепов сказал:

– Хорошая, нужная картина… Смотрится, как "Тысяча и одна ночь"…

Борю похвалили. К сентябрю его должны были освободить.

Наконец-то я уловил самую главную черту в характере моего брата. Он был неосознанным стихийным экзистенциалистом. Он мог действовать только в пограничных ситуациях. Карьеру делать – лишь в тюрьме. За жизнь бороться – только на краю пропасти…

Наконец, его освободили.

Дальше я вынужден повторяться. Тетка позвонила Юрию Герману. Брата взяли чернорабочим на студию документальных фильмов. Через два месяца он работал звукооператором. А через полгода – начальником отдела снабжения.

Примерно в эти же дни меня окончательно уволили с работы. Я сочинял рассказы и жил на мамину пенсию…

Когда тетка заболела и умерла, в се бумагах нашли портрет сероглазого обаятельного мужчины. Это был заместитель Кирова – Александр Иванович Угаров. Он напоминал моего брата. Хоть и выглядел значительно моложе.