Калинова Усадьба - Алла Титова

Только бы дождаться. Только бы он вернулся.

Глава 15

Пока Параскея осталась у лекарки, Светлана домой не пошла.

Ноги сами понесли её в другую сторону — туда, где за высоким тыном, сложенным из тёсаного камня, белели господские хоромы. Там, за крепкими стенами, жили те, кто считал себя хозяевами жизни. Светлана шла, и слова копились внутри, жгли грудь, просились наружу. Справедливости хотела. Хоть какой-то справедливости за свою девочку, за её слёзы, за ту боль, что она пережила и ещё переживёт.

Усадьба близилась. Вот и старые дубы, посаженные ещё дедом нынешнего хозяина, — могучие, корявые, с раскидистыми кронами, которые даже осенью держались плотно, неохотно роняя листву. Вот и ворота — высокие, кованые, с медными заклёпками, блестящими даже в пасмурный день. За ними — широкая мощёная дорога к крыльцу, по сторонам — аккуратные амбары и ледники, крытые тёсом, и людская, где жила челядь, но сама людская была выстроена добротно, не в пример баракам для сезонных.

У ворот её остановил сторож — парень молодой, с нагловатым лицом, в суконном кафтане, какого у мужиков из бараков и близко не было.

— Ты куда, баба? Чего надо?

— К хозяину, — сказала Светлана твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — По делу. Скажи — Светлана, мать Параскеи, той, что в саду работала. Пусть примет.

Сторож покосился на неё, окинул взглядом ветхую одежду, стоптанные лапти, худой узелок, который она так и не развязала с утра. Хмыкнул, но что-то в её лице, видно, заставило его передумать. Пошёл доложить. Вернулся быстро — велел идти.

Светлана переступила порог, и её накрыло.

Внутри было всё не так, как в их бараках. Полы каменные, гладкие, отполированные до блеска сотнями ног; стены белые, высокие, с тёмными балками под потолком; лавки широкие, дубовые, крытые резными полавочниками. Пахло не щами и потом, а воском, которым натирали мебель, и ещё чем-то сладким, незнакомым — может, ладаном, может, дорогими маслами, что привозили из дальних земель. Светлана шла по этому холодному великолепию, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Она чувствовала, как её собственная ветхая одёжка липнет к телу, как стыдно за дыру на локте, за стоптанные лапти, за руки, чёрные от работы, которыми не прикрыть ничего.

Но головы не опускала.

Богояр сидел в переднем углу, на широком кресле, покрытом медвежьей шкурой. Медведь был огромный — лапы свисали до полу, голова с оскаленной пастью лежала у подлокотника, и казалось, зверь всё ещё рычит, охраняя хозяина. Перед креслом стоял стол, заваленный бумагами — свитками, берестяными грамотами, какими-то счетами, — и лежала раскрытая книга в тяжёлом кожаном переплёте с медными застёжками.

Сам Богояр был под стать этому дому — большой, грузный, с широкими плечами, которые, казалось, не согнули ни годы, ни тяжёлая работа. Одет он был просто, по-домашнему: тёмная рубаха, подпоясанная узким ремнём, штаны заправлены в мягкие сапоги. Но в этой простоте чувствовалась сила — та особая, хозяйская сила, которая не нуждается в показном блеске. Глубокие морщины от носа к уголкам губ, тяжёлый подбородок, густые брови, нависающие над глазами, седая борода лопатой. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, смотрели из-под бровей тяжело, исподлобья, и в этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю.

Он смотрел на неё, не мигая, и пальцы его, лежавшие на столе, медленно, по одному, сжались в кулак.

— Говори, — сказал он коротко, и голос его, низкий, с хрипотцой, прозвучал в тишине горницы как удар. — Зачем пришла?

Светлана переступила с ноги на ногу, сглотнула ком в горле. Горло было сухое, язык прилипал к нёбу, но она заставила себя говорить.

— Сын твой, Радослав, — голос её дрогнул, сорвался, но она выпрямилась, сжала кулаки под передником и продолжила ровно, глядя ему в глаза: — Дочь мою обидел. Силой взял, в лесу, вечером, когда она одна возвращалась. Она теперь у лекарки лежит, травы пьёт, чтобы дитя его извести, которое он в неё заделал.

Богояр слушал, не меняясь в лице. Только пальцы, лежавшие на столе, сжались сильнее — так, что костяшки побелели.

— Ты что несёшь, баба? — спросил он негромко, и в голосе его, тихом, было что-то страшное. — Знаешь, что за такие слова бывает?

— Знаю, — Светлана выдержала его взгляд, хотя колени дрожали, а сердце колотилось где-то в горле. — А ты знаешь, что за такие дела бывает? Я не лгу. Дочь моя врать не умеет. Она до вчерашнего дня молчала, терпела, никому не сказала. А теперь вон, живот травит, потому что отродье твоего сына носить не хочет.

Богояр молчал долго. Так долго, что Светлане показалось — время остановилось, застыло в этой высокой, холодной горнице, среди воска и ладана. Потом он поднялся — медленно, тяжело, как поднимается старый медведь из берлоги, — прошёлся по горнице, загребая ногами, и остановился у окна, спиной к ней.

— Девка твоя, — сказал он медленно, и каждое слово падало, как камень в воду, — с Данияром моим летом шашни водила. По садам шлялась, люди видели. А теперь, когда старший уехал, на среднего глаз положила? Не вышло с одним — решила другого окрутить?

Светлана поперхнулась воздухом. Гнев, который она сдерживала всю дорогу, рванулся наружу, обжёг грудь, вырвался голосом, которого она сама не узнала.

— Да как ты смеешь?! — крикнула она, и голос её, обычно тихий, мягкий, зазвенел, как натянутая тетива. — Дочь моя — честная девка! Она Данияра любила, да, не скрою. Любила и ждала. И до сих ждёт! А твой Радослав… — она шагнула вперёд, и Богояр обернулся, но она не остановилась, не испугалась, хотя он был выше, тяжелее, хотя в глазах его зажглось что-то опасное. — Он следил за ней, подглядывал, а потом силком… Ты что ж, своего сына не знаешь? Он пьёт, по бабам шляется, глаза у него нехорошие! И ты знаешь! Всё знаешь!

— Цыц! — рявкнул Богояр, и в голосе его, привыкшем