Белая обезьяна - Джон Голсуорси

– Ты останешься ночевать, папа?

– Если можно, – проворчал Сомс, – у меня дела.

– Неприятности, милый?

Сомс резко обернулся к ней:

– Неприятности? Почему ты решила, что у меня неприятности?

– Просто показалось, что у тебя вид такой.

Сомс буркнул:

– Этот Рур! Я тебе принес картину. Китайская!

– Неужели! Как чудесно!

– Ничего чудесного. Просто обезьяна ест апельсин.

– Но это замечательно! Где она? В холле?

Сомс кивнул.

Развернув картину. Флер внесла ее в комнату и, прислонив к зеленому дивану, отошла и стала рассматривать. Она сразу оценила большую белую обезьяну с беспокойными карими глазами, как будто внезапно потерявшую всякий интерес к апельсину, который она сжимала лапой, серый фон, разбросанную кругом кожуру – яркие пятна среди мрачных тонов.

– Но, папа, ведь это просто шедевр. Я уверена, что это какая-то очень знаменитая школа.

– Не знаю, – сказал Сомс. – Надо будет просмотреть китайцев.

– Но зачем ты мне ее даришь? Она, наверно, стоит уйму денег. Тебе бы нужно взять ее в свою коллекцию.

– Они даже цены ей не знали, – сказал Сомс, и слабая улыбка осветила его лицо, – я за нее заплатил три сотни. Тут она будет в большей сохранности.

– Конечно, она будет тут в сохранности. Только почему – в большей?

Сомс обернулся к картине.

– Не знаю, может случиться всякое из-за всего этого.

– Из-за чего, милый?

– «Старый Монт» сегодня не придет?

– Нет, он еще в Липпингхолле.

– А впрочем, и не стоит – он не поможет.

Флер сжала его руку.

– Расскажи, в чем дело?

У Сомса даже дрогнуло сердце. Только подумать – ей интересно, что его беспокоит! Но чувство приличия и нежелание выдать свое беспокойство удержали его от ответа.

– Ты все равно не поймешь, – сказал он. – Где ты ее повесишь?

– Вероятно, вон там. Но надо подождать Майкла.

– Я только что видел его у твоей тетки, – проворчал Сомс. – Это он так ходит на службу?

«Может быть, он просто возвращался в издательство, – подумала Флер. Ведь Корк-стрит более или менее по пути. Может быть, он проходил мимо, вспомнил об Уилфриде, захотел его повидать насчет книг».

– Ах, вот и Тинг. Здравствуй, малыш!

Китайский песик появился, словно подосланный судьбой, и, увидев Сомса, вдруг сел против него, подняв нос и блестя глазами. «Выражение вашего лица мне нравится, – как будто говорил он, – мы принадлежим к прошлому и могли бы петь вместе гимны, старина!» – Смешное существо, – сказал Сомс, – он всегда узнает меня!

Флер подняла собаку.

– Посмотри новую обезьянку, дружок.

– Только не давай ему лизать ее!

Флер крепко держала Тинг-а-Линга за зеленый ошейник, а он, перед необъяснимым куском шелка, пахнущим прошлым, подымал голову все выше и выше, как будто помогая ноздрям, и его маленький язычок высунулся, словно пробуя запах родины.

– Хорошая обезьянка, правда, дружочек?

«Нет, – совершенно явственно проворчал Тинг-аЛинг. – Пустите меня на пол».

На полу он отыскал местечко, где между двумя коврами виднелась полоска меди, и тихонько стал ее лизать.

– Мистер Обри Грин, мэм!

– Гм! – сказал Сомс.

Художник вошел, скользя и сияя. Его блестящие волосы словно струились, его зеленые глаза ускользали куда-то.

– Ага, – сказал он, показывая на пол, – вот за кем я пришел!

Флер удивленно следила за его рукой.

– Тинг! – прикрикнула она строго. – Не смей! Вечно он лижет пол, Обри!

– Но до чего он настоящий китайский! Китайцы умеют делать все, чего не умеем мы!

– Папа, это Обри Грин. Отец только что принес мне эту картину, Обри. Чудо – не правда ли?

Художник молча остановился перед картиной. Его глаза перестали скользить, волосы перестали струиться.

– Фью! – протянул он.

Сомс встал. Он ожидал насмешки, но в тоне художника он уловил почтительную нотку, почти изумление.

– Боже! Ну и глаза! – сказал Обри Грин. – Где вы ее отыскали, сэр?

– Она принадлежала моему двоюродному брату, любителю скачек. Это его единственная картина.

– Делает ему честь. У него был неплохой вкус.

Сомс удивился: мысль, что у Джорджа был вкус, показалась ему невероятной.

– Нет, – сказал он внезапно, – ему просто нравилось, что от этих глаз человеку становится не по себе.

– Это одно и то же. Я никогда не видел более потрясающей сатиры на человеческую жизнь.

– Не понимаю, – сухо сказал Сомс.

– Да ведь это превосходная аллегория, сэр. Съедать плоды жизни, разбрасывать кожуру и попасться на этом, В этих глазах воплощенная трагедия человеческой души. Вы только посмотрите на них! Ей кажется, что в этом апельсине что-то скрыто, и она тоскует и сердится, потому что не может ничего найти. Ведь эту картину следовало бы повесить в Британском музее и назвать «Цивилизация, как она есть».

– Нет, – сказала Флер, – ее повесят здесь и назовут «Белая обезьяна».

– Это то же самое.

– Цинизм ни к чему не приводит, – отрывисто сказал Сомс, – Вот если бы вы сказали: «Наш век, как он есть» – Согласен, сэр; но почему такая узость? Ведь не думаете же вы всерьез, что наш век хуже всякого другого?

– Не думаю? – переспросил Сомс. – Я считаю, что мир достиг высшей точки в восьмидесятых годах и больше никогда ее не достигнет.

Художник задумался.

– Это страшно интересно. Меня не было на свете, а вы, сэр, были примерно в моем возрасте. Вы тогда верили в бога и ездили в дилижансах.

Дилижансы! Это слово напомнило Сомсу один эпизод, который показался ему очень подходящим к случаю.

– Да, – сказал он, – и я могу привести вам пример, какого вам в ваше время не найти. Когда я совсем молодым человеком был в Швейцарии с родными, мои две сестры купили вишен. Когда они съели штук шесть, то вдруг увидели, что в каждой вишне сидит маленький червячок. Там был один англичанин-альпинист. Он увидел, как они были расстроены, и съел все остальные вишни – с косточками, с червями, целиком, – просто чтобы успокоить их. Вот какие в те времена были люди!

– Ой, папа!

– Ого! Наверно, он был в них влюблен.

– Нет, – сказал Сомс, – не особенно. Его фамилия была Паули, и он носил бакенбарды.

– Кстати, о боге и дилижансах: я вчера видел экипаж, – вспомнил Обри Грин.