Самовар - Михаил Веллер

– Чтобы ты клала его между своих замечательных огромных красавиц грудищ… – он задыхается.

– А еще-о?

– Ой, Машенька, чтобы ты брала его прямо в ротик.

– Как ты, оказывается, много знаешь… А еще-о?

– Чтобы ты зажимала его между своими большими круглыми шарами половинками белой попочки…

– А еще?

Чех без сознания. Сердца колотятся в ребра. Слизываем пот с губ.

– Чтобы ты брала его между своих замечательных полных бедер.

– А еще?…

– Чтобы ты ласкала им свою горячую нежную раздвоенную смуглянку.

– Как хорошо-о… – Ее вишневые глаза расширились и лучатся влажным огнем. – А еще!…

– Чтобы ты вкладывала его в свою упругую тайную дырочку в самом низу твоей заветной теплой щелочки между ног…

– А еще? – шепчет и велит она.

– Чтобы ты натягивала на него свою красавицу узкую горячую пизду… до конца, до самого донышка, и чувствовала его весь. – Чех бледен, на шее бьется жилка.

– А еще он зачем? – умирает она…

– Чтобы им с тобой ебаться! – в отчаянье и восторге освобождает он из себя.

Маша неслышно вздыхает с неуловимой счастливой улыбкой в уголках рта, глаза прикрываются, она почти в оргазме, бедра движутся конвульсивными толчками.

– За то, что вы такие хорошие мальчики, я вам сейчас все покажу… – Она справляется с собой, усилием подавляя нарастающее возбуждение, и откидывается к спинке кровати, широко распахнув колени, устроив лодыжки по краям постели.

Глаза Чеха выкатываются, мы тянем головы. Ладонями Маша гладит и стискивает свой вороной, мягкий, обильный пах. С женским имуществом у нее и там все очень в порядке. Средним пальцем водит вкруговую по краешкам смуглых губ, ее ночная бабочка, кофейная лилия, раскрылась полностью, блестит любовной росой, она аккуратно раскладывает вылезшие лепестки в стороны, как раздвоенный прожилкой лист.

– Вот это мой лобок… мяконький, выпуклый, мохнатый, хороший, большой… – Она мнет его, прижимает, теребит. – А вот это мои большие половые губы, они заросли черными курчавыми волосками, густыми, плотные, полные, такие толстенькие складочки, это они так туго заполняют трусики между ног… – Она зажимает их пальцами, тянет, подергивает, пошлепывает по своей остро-овальной лодочке ладошкой. – А вот это мои маленькие губки, мои лепесточки, мои нимфочки… – растягивает их в стороны, поглаживает, расправляя, и снова водит кончиком пальца по краям, как по венчику бокала, который сейчас зазвучит под скользящим прикосновением. – 0-ох… если еще немножко, я сейчас кончу… хватит… А вот это, где они сходятся в верхнем уголке, это мой клитор, – осторожно трогает: – ах-х… он стоит… потому что я вам его показываю… потому что я его ласкаю… ах-х!… потому что я хочу ебаться… вот какой он у меня большой, почти три сантиметра, стоит, упругий, горячий, тверденький… он у меня для того, чтобы его дрочить… тихонько, нежно, вот так… а-ах!

Она сжимает зубы и дышит часто, левая рука колышет и щупает большие груди, теребит и крутит виноградины сосков, правая движется плавно и безостановочно в выставленном бутоне в черной заросли между сливочных бедер:

– Во-от… видите… – как большая красивая тетя мастурбирует… как я красиво занимаюсь онанизмом… – Протяжно вздрагивает и убирает руку. Она не кончит по-настоящему, пока не получит все.

– Сначала мы возьмем самый беленький, – и невинно улыбается. Меняет позу и склоняется над Чехом. Высовывает язычок и проводит им по головке. Берет зубами ствол сбоку и легко покусывает, и, широко открыв рот, надвигает сверху до половины. Вишневые губы смыкаются кольцом, плотно скользят вверх… Он ахает и стонет. Она ложится удобнее снизу и смотрит ему прямо в глаза. Лицо ее движется вверх-вниз, растянутые губы округлены, белый и твердый у нее во рту кажется толстенным, огромным, иногда она передвигает его за щеку и он там ясно обозначается, ходит во рту, оттягивая щеку вбок, она крепко проводит снизу головки языком и снова сосет, лижет, крепко скользяще трет, вверх-вниз… судорога, толчок, она чуть сдвигается и белая струя выстреливает прямо в приоткрытые пухлые резные губы, перламутровые тягучие капли стекают по подбородку, еще брызгают в щеку, в шею, стекают по лицу, она слизывает их, и пальчиками выдавливает последние капли себе на язычок. Лижет и закрывает.

– Бесстыжий мальчик, – шепчет она. – Спустил моловью из своего стоячего хуя прямо красивой тете в рот, все красивое лицо забрызгал тете своей горячей сметанкой.

Он хрипит и свистит, как кузнечные мехи. Катится пот, рубашка мокрая.

Маша утирает щеку в плечо, переводит дух, и морщит нос:

– А у кого у нас, мои любимые любовнички, – смешливо щурится, – сегодня самый твердый? А во-от, прямо железный, прямо кованый, непобедимый боец! – и хватает за шток счастливо обмершего Мус-тафу. – У, какой ребристый… чтоб лучше тереть внутри, мой умничка, – подкачивает его. – Хватит, а то выстрелит сейчас, как пушка, правда?

– Да, – беззвучно шелестит Мустафа.

– А ну-ка, вот какие у тети красивые большие сиси, они хорошие, они тоже хотят, правда?… их тоже надо выебать…

Она подвигает его к краю и встает рядом с кроватью на колени, подложив сложенное одеяло, чтоб было повыше и удобней. Выкладывает свои шары так, что его торчащий обнят ложбиной между ними, и прижимает их с боков руками.

– Вверх-вни-зз, – начинает она, – во-от так, вверх-вниз!

Соски вылезли меж растопыренных пальцев в стороны. Она двигает и качает руками свое мощное вымя, плоть грудей колеблется волнами, массирует и оглаживает твердый, напряженный, он выскакивает над двумя округлостями и скрывается обратно.

– Вот так, вот так! а правую сисю приложим плотно сейчас к пушистым шарикам, круглые яички, милые, катаются там… а сосочком потрем прямо по дырочке, вот здесь… а теперь сильнее, быстрее, еще, еще! так, так!

Молочный фонтан бьет вверх и опадает ей на груди каплями и ручейками.

– Это называется салют, – объясняет она, и размазывает по их шарам тягучие теплые потеки.

– Сегодня мальчику на сладкое дали сиси в сме-танке, – говорит она, звучно пошлепывая груди снизу, и смотрит вместе с возвращающимся к жизни Мустафой, как они подпрыгивают.

Машка, кобыла золотая, вынослива и ненасытна. Конечно, одного и даже двоих при любом раскладе ей мало; наше счастье. Пружиня бедрами, поводя глазом – абсолютная свобода, абсолютная власть! – она прислушивается к своим желаниям: сейчас.

– А сейчас нам нужен самый маленький, ему тоже найдется работа, и не слишком твердый, просто плотный. Сейчас мы ему тоже сделаем хорошо.

И встает перед Жорой, повернувшись спиной. Он тянется, она слегка приседает, и он целует ее в попу, жадно вдавливая лицо в спелое податливое полушарие.

– О и, колется! – взвизгивает и смеется она. – Сильнее, еще… безобразник, поставил девочке засос прямо на попку!