Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

– Чур, в воду не сталкивать! Не брызгаться!

– Чур, я первая!

– Голяком? Ой, ну ты как хочешь, а я нет!

– Плевала я!

– А вдруг кто увидит? Стыдно.

– Мне скрывать нечего, все мое.

– Ноги сводит. Не простынуть бы.

– Что, поплыли?

Смех, всплеск воды. Эхо гулко разносит из голоса.

– Что, девки? Как рассудили? Я не слышала…

– Вы про кого? Вы про кого?

– Про картавого.

– Да все уж решено. Дело ясное.

– Ой, я опять все прослушала. А что решено-то, что?

– Выходим! Дай руку. Свежо-то как!

– Не тряси на меня волосами. Отожми в сторонке.

– Что с ним делать станем? С картавым.

– У меня, девки, один знакомый есть. Он птичьи чучелки делает. Зяблик, ястребок, перепел… Как живые получаются.

– Молодой? Красивый?

– Какое там! Один раз и говорит мне…

– Что? Что? Я все прослушала!

– Стало быть, решено? Чучело? Перепелок?

– Вы, говорит, хоть на язычок и востры, а все же…

– А с мальчиком что? Решили?

– Дело ясное. С ним вот что…

СЕРЕЖА, затаив дыхание, слегка раздвигает кусты.

Оглушительный визг.

– Ах ты, барчонок!

– Лови его, девки, лови!

СЕРЕЖА срывается с места, бежит прочь.

А за ним – голые, полногрудые, с развевающимися волосами, быстроногие, легкокрылые, неумолимые…

Занавес.

1994

Разбор вещей

Михаил Угаров

Повесть

Я бы желал, – сказал он, – чтобы, не учившись, я всегда знал урок свой, какой мне ни задали.

Черная курица, или Подземные жители

1

Я сел на стул, закрыл глаза и стал слушать радио.

Потом мне захотелось есть, и я стал думать про голубцы, как хорошо их, наверное, умела готовить Анюта. Наверное, с этих-то голубцов все у них и началось. Интересно, не в этой ли комнате у них с Николаем «бывало»? А где ж им еще?

Наверное, она однажды дала ему голубца, просто так, угостила по-соседски. Он ел, а она смотрела, как двигается его кадык, ходят туда-сюда желваки и немножко шевелятся уши. А под челочкой вспотело.

Вот как это у них начинается, вот за что они любят, ага! Мы-то думаем, что за душу, что хороший человек, надежное плечо. Но для них это ничего. А когда под челочкой вспотело – вот что главное, по-женски это взволнует всякую!

И тогда она, наверное, засмеялась. Немножко злобно, чтобы приоткрыть зубы. Он сначала не понял, посмотрел на нее с удивлением – мол, чего это? – а потом сообразил: а-а, мол… Сказал «спасибо, отличные голубцы» и вышел, отводя глаза. И она тоже не смотрела на него. Как будто они уже согрешили, а всего-то: голубец.

Он пришел к ней попозже, часа через два.

В те времена никто не говорил «трахаться», еще не было такого слова. Как у них все это происходило? Не у них конкретно, у Анюты с Николаем, а вообще – в те времена, как? Наверное, просто, все в одной позе, упорно и безгрешно, без всяких там.

Потом он, наверное, выглянул в коридор: нет ли кого? – и пошел гулять во двор. А она поправила высокие подушки и стала смотреть в окно – как Николай гуляет по двору. Смотрела и презирала Наташу, ведь жен в таких случаях презирают.

И назавтра он к ней пришел, Николай. Она, конечно, сказала, что вообще-то она не давалка, чтобы он не думал себе. А он сказал, что и не думал, что давний, мол, к ней интерес, и подарил ей газовый платочек.

Тот самый, который считался Наташей украденным. Я нашел его среди прочего хлама, оставшегося от Анюты, в чемодане, стоявшем в углу.

Я сидел на стуле и слушал радио.

Репродуктор не делался ни тише, ни громче, его нельзя было выключить, на ночь он замолкал сам. И это было плохо, потому что тут же начинало звенеть в голове и тревожные мысли лезли в голову всю ночь, пока не наступало утро.

Радио висело на гвозде под самым потолком, так, видно, было еще при Анюте.

Я сидел на стуле и слушал русские народные песни. Про то, как старого мужа обмануть, что своя жена нерадивая, а чужая работящая; про молодого мужа, он на постельке сидит, над постелькою плеточка висит, будет он ею бить-стегать, молодую жену уму-разуму учить; про то, как выдавали молоду на чужую сторону, и что отец жениться не велит, а матушка насильно замуж отдает, что свекровь попрекает, а теща бранится, что зять любит взять, что тесть хмурится, что деверь усмехается, что невестка неласкова, что сестра разлучница, что брат твой давно уж в Сибири, а жены – пушки заряжены. И в конце куплета повизгивают.

Склочные какие-то песни, ей-богу! Но я вырос под колыбельную. «У Кота-Воркута была мачеха люта, она била Кота поперек живота», я этот полосатый живот кота, весь в синяках от побоев, пережил еще в детстве, так что – кому как, а мне эти песни нравятся.

– А вот этот чемодан в углу, я выброшу его, ничего? – спросил я у Кати в первый же день.

– Без проблем, – ответила она.

– А что, собственно, в нем?

– Открой, посмотри. Разная дрянь от Анюты осталась.

– Я его просто так выкину, не открывая, ладно?

Катя даже не ответила – не лезь, мол, с ерундой, делай что хочешь.

Этот чемодан я все-таки открыл. Действительно, всякая дрянь, но выкидывать ничего не стал.

2

Я сидел у Наташи в комнате, пил с ней чай. Она проворно поймала мой взгляд, отследила за его ходом, повернула голову к окну.

– Круглый год цветут. Прямо как бешеные, – сказала. – Прямо безостановочно, как бешеные.

Вертеть головой ей было неприятно, сказывалась привычная боль в шее. «Все заткнула, все отверткой протыкала, все щели. Где результат? Все бесполезно, имей в виду».

Это она отвлеклась. Разговор наш был о другом.

– Так вот этот Николай, – продолжала Наташа. – Все было хорошо, просто приятно вспомнить. Дарил мне газовые платочки, когда женился. Вон в шкафу до сих пор два висят, остальные украли.

Я отвел глаза.

– Так вот этот Николай. Потому что снег сошел, я и помню. Наступила уборка территории, двора и прилегающих. Я говорю: «Ты иди, Николай, а я следом выйду, чтобы посуду не оставлять». И он пошел. Вот я выхожу. А его нигде нет. Все есть, а его нет. Я спрашиваю, а они говорят – ушел. Жили хорошо, ничего такого, а вот ушел. И не пришел больше никогда.

Я засмеялся.

– Так не бывает. Значит, что-то было. А вы не знаете. Встал-ушел и все – так не бывает. Тут какая-то история.

– Ничего не было. Я вышла, а его нет.

– Ну вы как-то это себе объяснили? Его уход?

– Он на Турксиб поехал.

– Откуда вы знаете?

– Не знаю. Я так подумала: наверное, на Турксиб поехал.

– Чего же не сказал? Он что, без вещей поехал?

– Ничего не сказал. Я же в положении была.

– А он знал?

– Секретов у нас не было. Вон сын Боря, вылитый. Потом все спрашивал, где, мол, отец? Я сказала: ушел. Соседки своим детям говорили, что, мол, летчик, самолеты испытывал, полетел и упал. Прямо все дети летчиков, получается. А я говорю: ушел.

– Ну хоть бы про Турксиб сказали.

– А откуда я знаю? Я же сама придумала.

– А почему он ушел, Боря не спрашивал?

– А что я ему скажу? Горькая, мол, тайна?

– А в чем тайна-то?

– Да ни в чем. Это я так. Какая мне разница? Поехал строить Турксиб, строил-строил, потом как-то выпили с мужиками, легли на рельсы, уснули. А тут паровоз.

– Так он пил?

– В рот не брал. Не уговоришь.

– Почему вы думаете, что