Прикосновение - Галина Муратова

Все бралось из ресторанов. Еда оттуда и одноразовая посуда из ближайшего универсама. Быт прорастал удобными всякими современными штучками. Но космос в этот дом не возвращался.

Вроде все бегалось, росло, отдыхало, работало. Но кто-то властной рукой сорвал скафандры с этой семейной четы. И они стали дышать земными проблемами. А их была тьма. И одна глупее или злее другой.

Единственное, что он сделал для сына, то в день совершеннолетия шепнул ему на ухо тост.

— Никакого космоса нет! Врут.

Сын улыбнулся и пошел танцевать со своей подружкой.

И папаша вдруг ясно увидел, как на этих двоих глупых детских бошках — засветились скафандры. Вдруг. И это было! Было!

— Ты это видишь? — спросил он у жены.

— Опять…, — только и сказала она, увидев пустой стакан из-под вискаря.

Он тоже заметил что его стакан пуст.

Наполнил его немедленно, и уже громко, для всех за столом объявил тост.

— За космос! Что б он… был.

12 июня 2019, Белая тетрадь.

Страхи! Хи-хи!

Страх — клумба роста человеческой души. Душа рождается в поисках смыслов жизни — а это всегда страшно. Страх — главная сила как и в приобретении, так и в потери этой души. Страх движет всем. Здесь.

Так тонко и философически размышлял грустный русский интеллигент Константин Веревочкин, сидя на лавочке в сквере и глядя на красивую клумбу у своих ног.

Вот возьми и сорви он эти цветы все разом. И принеси домой любимой женщине. Она бы ему сразу все простила — и безденежье и неприкаянность его и безработицу.

Костя знал, что соверши он сейчас этот достаточно спорный подвиг — и все в его семейной жизни наладилось бы.

Но! Страх не давал! Да, да.

Этот самый страх сидел в кустах напротив и только ждал костиного такого огреха.

И тут же — раз! Откуда не возьмись общественность возмущенная, полиция, штрафы… Оказал сопротивление… Протокол! И пожалуйста, Костя так отчетливо представил себе позорную эту картину и сказал мысленно спасибо своему всегда бдящему его страху.

Все предательства на Земле от страха. Все ошибки, подлости — от него

Страх бессмертен. Его не убить в себе никак. Ни водкой ни любовью, разве что, когда так достанет его постоянное присутствие в этой жизни что махнешь на него рукой, еще и плюнешь. И уйдешь в загул «смелости» ненадолго. Совесть тебя пальчиком поманит и ты придешь к ней в покаянии. И тут же страх очередной рядышком присядет.

Бедным — страшно быть. Точно так же и богатым. Страху все равно, твой капитал. Он, как водица — просочится. И будет жить внутри черным глубоким озером.

Константин на лавке докуривал уже далеко не первую сигарету и вожделенно смотрел на красивенькие синенькие цветочки на этой самой клумбе. Они были мелкими, изящными какими-то сине-мохнатенькими. Ну просто очаровательные. И еще на клумбе были анютины глазки. И они смотрели на Костю, будто читая его желания, крайне недовольные. Чувствовали будто покусительство на свою красоту.

Но страх сидел в кустах, и Костя понял, что он не даст ему совершить этот сомнительный подвиг.

И тут, прямо на клумбу вступила грозно и смело нога в кроссовке. Синие цветочки разом перекочевали в руку хилого нескладехи подростка. Он снял свою бейсболку и сунул туда охапку мелких синих, пополам с Анютиными глазками. И держа бейсболку за козырек приподнес девушке своей в голеньком каком-то сарафане. Она засмеялась громко и весело.

Она поцеловала дохляка в щечку. И они уже втроем с бейсболкой пошли по бульвару.

От их смеха Страх исчез из кустов.

— Ну, я дурак — подумал о себе Костя, глядя вслед парочке. И я бы мог так, в бейсболке придти с цветочками, с повинной.

— Нет, не мог! — сказал из кустов страх. Он сидел на соседней лавке, закинув ногу на ногу, и не сводил с Константина глаз. Хотя выглядел он как средних лет мужчина, просто читающий газету.

12 июня 2019, Белая тетрадь.

Не о чем говорить

Она все целовала его в щеки, с любовью так, по-прошлому, сердечно и долго.

— Нет, этого не может быть. Неужто это ты, господи, я даже не знала, что так люблю тебя. Так соскучилась.

Он было оторопел от такого к себе отношения, но тут же вспомнилась эта её манера из провинциального, почти деревенского прошлого.

Он смотрел на неё уже со страхом и некоторым любопытством. И даже возмущением.

Что она себе позволяла. Это толстая тетка в несуразного покроя юбке, коротко стриженая и пепельно-седая голова ее оказалась у него на фрачной груди.

Он стоял в растерянности и не знал, что с этим делать. Ему сразу стало неловка за неё.

Чистое посмешище. Уж не провокация ли завистников подсунуть ему здесь, на фестивале, ему, призеру, этот укол прошлым. И надо сказать, у них получилось.

Он оконфузился, но его выручила его умница жена. Она легко подошла холеной своей походкой, взяла толстуху за руку и его тоже. И подняла все это вверх на публику.

И тут же была овация. Никто ничего не понял. Но жест удачи понятен был всем. Они так и ушли со сцены взявшись за руки.

Потом руки распались, его окружили журналисты и пошлая рутина фестивальная.

Утром, когда он с трудом открыл глаза в прокуренном номере отеля, он сразу вспомнил стриженую круглую голову у себя на груди. И он резко встал с диванчика и вышел на балкон.

Внизу плескалось море. Вставало солнце. Было тихо, красиво, умиротворенно. Он стал рассматривать редких прохожих внизу. Всё это был рабочий люд. Из местных кафе.

Уборщики мыли — кто окна, кто тротуар у своей лавки. Все выглядело убедительно и надежно.

Ему опять вспомнилась милая стриженая макушка.

— Приснилось. Этого не могло быть. Похожесть явная. Кто-то из почитательниц. Их тьма теперь.

Он докурил сигарету и стрельнул окурком вниз. Уборщик с укоризной глянул на него.

Была. Это была она. Такой искренности, безлукавия и открытости он не наблюдал ни в ком последние лет сорок.

Но как она — и вдруг здесь. В Европе. Это казалось невозможным.

Единственное, что она хорошо умела делать в жизни — мыть посуду. И вообще, что намыть, начистить до сиятельности — было её любимым делом. Все, что попадалось под ее чистые добрые руки делалось сиятельным и