Лотерея - Кристофер Прист

Утром Грация ушла на работу, а я встал и начал вяло бродить по квартире. Что-то нужно было прибрать, что-то подмести, я выполнял эти работы с обычным для себя безразличием. Сери никак не появлялась. Перекусив в ближайшем пабе, я достал свою рукопись и начал просматривать места, связанные с Сери, в надежде отграничить ее от Грации. Я чувствовал, что мое представление о Грации искажается и что это из-за Сери. А ведь ночью я еще раз убедился, что Грация для меня важнее всего.

Но я утомился, а если секс и снимает напряжение, то лишь физическое. И я, и Грация сомневались в своих индивидуальностях, искали их и в процессе поисков причиняли друг другу боль. Моя рукопись была угрозой. Там была Сери, но там же был и я, как центральный персонаж. Я все еще нуждался в рукописи, но она загоняла меня в мой внутренний рефлексивный мир.

А потом неизбежно появилась Сери. Вполне реальная, независимая, покрытая островным загаром.

— Ты мне вчера совсем не помогла, — укорил я ее. — Мне было нужно убедить Грацию в правильности того, что я делаю.

— Я была не в духе, — сказала Сери, — и чувствовала себя одинокой. Я не могла вмешиваться.

Она не подошла ко мне, осталась на самой границе восприятия.

— Но ты можешь мне помочь? — спросил я.

— Я могу быть с тобой, — сказала Сери, — могу помочь восстановить тебе свой образ. Но я не могу говорить с тобою о Грации. Ты ее любишь, и это меня исключает.

— Если бы ты подошла поближе, может, я и смог бы любить вас обоих. Я не хочу, чтобы Грация страдала. Так что же мне делать?

— Пошли погуляем, — сказала Сери и направилась к двери.

Я последовал за ней, оставив на кровати рассыпанную рукопись.

Была весна, мое любимое время года, и все кафетерии Джетры уже вынесли столики наружу, под разноцветные тенты. Ласковое солнце и тихий пьянящий воздух взбодрили меня, словно некий волшебный эликсир. Я купил газету. Мы подошли к кафе, одному из самых моих любимых, расположенному на углу, на оживленном перекрестке. Здесь проходила трамвайная линия, и мне нравились резкие голоса звонков, дробный перестук колес на стрелках и паутина проводов над головой. От людей, запрудивших тротуары, исходил дух коллективной целеустремленной суеты, хотя по отдельности они, в большинстве своем, просто наслаждались солнцем и теплом. Бледные после зимы лица были повернуты к небу, ловили драгоценный ультрафиолет. Официант принял заказ — пиво для меня и апельсиновый сок для Сери — и удалился, а я стал просматривать газетные заголовки. На юг отправляют дополнительные подкрепления. Ранняя оттепель вызвала сход лавин; лавина, накрывшая горный перевал, завалила пограничный патруль, спасенных нет. Сеньория продлила эмбарго на поставку зерна в так называемые неприсоединившиеся страны. Печальные новости резко контрастировали с тем, что я видел вокруг. Мы с Сери сидели под ярким полосатым тентом, бездумно наблюдая за прохожими и трамваями, за конными экипажами и другими посетителями кафе. Среди них преобладали молодые женщины без спутников — наглядная демонстрация социальных последствий призыва.

— Мне нравится Джетра, — сказал я. — Весной это лучшее место в мире.

— Так что же, — сказала Сери, — ты останешься здесь до конца своей жизни?

— Скорее всего.

Она немного приблизилась, теперь я видел солнце в ее волосах.

— Неужели тебя не тянет странствовать? — спросила Сери.

— Где? Куда? Во время войны это не так-то просто.

— А махнем на острова, — предложила Сери. — Как только мы покинем Файандленд, перед нами откроется весь мир.

— Я бы и хотел, — сказал я, — только что мне делать с Грацией? Я не могу вот так вот бежать, а ее оставить. Она для меня все.

— Но один-то раз ты от нее сбежал.

— Да, и она попыталась убить себя. Именно поэтому я и должен оставаться с ней. Я не хочу, чтобы такое случилось опять.