Артист („Kammersanger“). Сцены в одном действии - Франк Ведекинд

Дюринг (в бешенстве)

Но на том пути, по которому вы совершаете свое победное шествие — здесь же рядом стоит жалкий старик, — и вы можете это вынести! Быть может, завтра вы будете лежать предо мной на коленях и гордиться своим знакомством со мной, а сегодня муки и рыдания творца-художника для вас не более, как грустное заблуждение, и ваша жажда золота не хочет пожертвовать одним получасом для того, чтобы снять с меня мои тяжкие цепи!

Жерардо

Ну, играйте свою оперу. Начинайте играть.

Дюринг (садится к роялю, раскрывает партитуру и берет два аккорда)

Нет, нет, это не так; я уже и ноты разбираю с трудом (берет три аккорда, потом перелистывает дальше). Это — увертюра. Ну, ее мы пока оставим. — Вот слушайте — первая сцена. (Берет два аккорда). Здесь вы стоите у смертного одра вашего отца. Одну минуту: я сейчас разберусь здесь...

Жерардо

Может быть, вы и правы, но насчет моего влияния в театре вы во всяком случае ошибаетесь.

Дюринг (играет бурный аккомпанемент и поет при этом тонким, скрипучим голосом):

«О смерть, о смерть, и в этом замке, как в бедных хижинах, живет она!» (прерывает себя) Ах, нет, это хор. Мне хотелось сыграть это вам потому, что это очень удалось мне. А, вот входите вы. (Аккомпанирует себе и поет разбитым, старческим голосом):

«Что пережил я в этот час, — то тени утра.

Духи злобы в моих скитаньях

Сердце мне терзают;

Глаза мои давно уже бесслёзны.

О, дай же мне хоть раз облобызать

Любимые седины!» (Прерывает себя). Ну? (Жерардо не отвечает. Говорит с бешенством) Эти жалкие, анемичные недоноски, которых считают теперь гениями! Эти филистеры, которые застыли на технике, приобретенной добрых два десятка лет тому назад! Филистеры всегда и везде — в нищете и в славе. Они утоляют голод из поваренной книги! Вместо того, чтобы творит жизнь, они делают искусство: они музицируют для художников, а не утоляют голод людей! Слепые, ограниченные однодневки! Молодые старики, которых испепелило солнце Вагнера! (страстно хватает Жерардо за руку) Когда я вижу художника, знаете ли вы, что я делаю первым долгом?

Жерардо (отступая назад)

Что же вы делаете?

Дюринг (щупает у него на левой руке пульс)

Я беру его вот здесь! Видите ли, вот здесь! И если здесь ничего нет... — Слушайте, однако, дальше (перелистывает). Я вам сыграю не весь монолог, вам ведь некогда. Вот сцена третья, конец первого акта. Сын поденщика, который вырос вместе с вами в замке, вдруг неожиданно приходит к вам. Это, понимаете, после того, как вы только что распростились с вашей матушкой. (Быстро читает по партитуре). — Демон, кто ты? — Можно войти? (к Жерардо) Это она говорит (читает дальше) Да, это я. Он умер, твой отец? Там он лежит (играет и поет высокой фистулой):

Мои волосы гладил он часто

И был нежен со мной он всегда,

О горе, да, это смерть,

Глаза его закрыты...

(прерывает себя и с торжеством смотрит на Жерардо)

Вот это музыка, неправда ли?

Жерардо

Д-да, пожалуй...

Дюринг (берет два аккорда)

Разве это не выше, чем «Зеклингенские трубы»?

Жерардо

Знаете, ваше доверие ко мне заставляет меня быть откровенным. Я не могу себе представить, чтобы мои хлопоты за вас могли увенчаться успехом.

Дюринг

Другими словами, вы хотите сказать, что моя музыка устарелая?

Жерардо

Наоборот, я сказал бы скорей, что она модерн.

Дюринг

Да, да, я хотел сказать — модерн. Извините меня, я обмолвился. В моем возрасте такая обмолвка простительна. Один директор пишет мне: мы не можем поставить вашей оперы, музыка слишком устарелая, — а другой пишет: мы не можем ее поставить, потому что она слишком современна. В переводе и то и другое значит: мы не хотим вашей оперы, потому что на вас, как на композитора, нет спроса на рынке.

Жерардо

Я только певец, я вовсе не критик. Если вы хотите, чтобы вашу оперу поставили, вам бы лучше всего обратиться к тем, которым платят за то, чтобы они знали, что хорошо и что плохо... Уверяю вас, мое мнение в этих вопросах ценят настолько же мало, насколько высоко ценят меня, как певца.

Дюринг

Дорогой мой, поверьте мне, я тоже не очень-то ценю ваше мнение. Какое мне до него дело! Я знаю, какие знатоки эти тенора! А играю я вам свою оперу только для того, чтобы вы сказали: я хочу спеть Германа, я хочу спеть Германа!

Жерардо

Но это не поможет. Я должен петь то, что от меня требуют: я связан контрактом. Вы целую неделю ходили под моими окнами, но с каждым лишним днем ваше скитание все больше теряло свой смысл. Если я не уеду с ближайшим поездом, я прямо погиб. Кто потом возьмет нарушившего контракт артиста? Я — в цепях, связанный крепче, чем извозчичья кляча. Для совершенно посторонних людей, которые просят у меня материальной помощи, у меня всегда открыт кошелек, и я ежегодно, как выкуп за свое счастье, трачу большие суммы на благотворительные дела. Но когда от меня требуют хоть малейшего участия моей личности, то я бессилен, — я раб контракта. Покуда на вас, как на композитора, еще нет спроса, я не могу петь вашего Германа.

Дюринг

Послушайте еще немножко, вам самому захочется петь эту партию.

Жерардо

Ах, если бы вы знали, как много на свете такого, чего мне хочется и от чего приходится отказаться! И как много такого, за что приходится браться без малейшего желания! И из этих двух возможностей, и только из них состоит вся моя жизнь, вся жизнь! Вы вот всю жизнь были свободным человеком, — как вы можете жалеть о том, что не попали на рынок? И почему вы собственно не попали туда?

Дюринг

Это торгашество, эти крики, эта грязь и низость, — я сто раз пробовал.

Жерардо

Нужно делать только то, что умеешь и никогда не брать на себя непосильной ноши.

Дюринг

Но ведь хочется ко всему присмотреться, все изучить.

Жерардо

Нужно изучать только то, что можешь изучить... Кто поручится, что и с вашей оперой у вас не вышло точно так же?

Дюринг

Милостивый государь, я настоящий композитор!..

Жерардо

Вы