Недиалог - Надя Алексеева

Бабка показывает, что, мол, с неба падали бомбы. И пальцы так веером – взрыв. Жених-шафер звонит кому-то. Кричит: «Долазите брзо! Шта? Она е жива! Милица»[15]. Люди вокруг меня собираются, как те сербы у суда, паркуются прямо у моих ног в лосинах.

Доходит: разбомбили их, девчонка та пропала без вести.

Что-то я такое даже помню по телику у мамы крутилось. Она меня стригла еще… На газету сбрасывала черные колючие волосы.

Мы в тот год тоже воевали, с моими вшами, из садика притащила.

Качаю головой, мол, не я это, а они меня за стол, еды накладывают, ракии наливают в рюмки такие, чокани, с ними, говорят, пляши-танцуй – не расплескаешь.

Какой-то дядька усатый гитару достал, играет. Все смотрят, как я ем, стоит кусочек в рот сунуть, на тарелке новый.

А я, когда нервничаю, ем.

Невеста аж забыла фату пришпилить – плачет-стоит, за спинку стула моего держится. Чем-то на меня похожа. Наверное, младшая сестра той, этой, Милицы. Красивое имя, произносят как Мылыца – скорее уменьшительно-ласкательное от мыла, чем от милиции. Папа говорит, моя милиция меня бережет, сначала поймает, потом стережет.

Пришел ведущий, на сцену влез: мол, начинаем, начинаем. А его никто не слушает. Невеста побежала, что-то такое в микрофон всхлипывает. Вроде она только родилась, а я уже погибла.

Точнее не я.

Не я погибла.

Не я.

Погибла.

Милица.

А ведь знай я язык – могла бы стать Милицей. Жизнь повернуть.

Оглядываю свою новую семью – они такие красивые: женщины с прическами, мужчины надушенные, воротники белые, ботинки начищенные. То и дело меня дергают, мою правую руку с кольцом показывают друг другу, кивают, мол, молодец, Милица, в девках-то не осталась. Фотографии какие-то под нос суют на экранах телефонов, газетные, мягкие от времени вырезки из чьей-то сумки вытащили, детей подводят в розовых платьицах и игрушечных пиджачках. Дети меня целуют.

Щека становится влажной, горячей.

Появилась она.

Я ее сразу узнала.

И она поняла, это не я.

Мама…

Не моя. Моя в России, говорит: если мы с отцом уедем, кто ж в стране останется?

Мама Милицы. Все еще носит черное. Даже на свадьбу младшей, как ее, я забыла от волнения. Я похолодела, запахла липким, кислым, душным. Гребаная спортивная одежда отводит пот…

У нее, у этой мамы, длинные серьги,

у моей – копеечные по два липовых листочка золотых, на каждый день, вросли уже в мочки, наверное.

У нее, у этой мамы, кожа пятнистая, как бывает у рыжих,

у моей – розоватая.

У нее, у этой мамы, седая прядь одна, зачесана назад,

моя всю голову осветляет, чтобы седины не видно.

И все-таки похожи.

Она еще с порога так же качает головой. Самой жалко, что я не та.

Но она столько лет ждала не для того, чтобы обознаться.

Невеста рыдает, но не обо мне, не о Милице, не о матери, о своем. Черная тушь мутными ручьями сползает к ее подбородку, две подруги уводят ее умыться.

Все невесты плачут на свадьбах. Я не плакала, мы просто поставили подписи в русском консульстве (Делиградска, 32, по будням с восьми до пяти, строго по записи – вдруг вам пригодится), окольцевались – и вродемуж на работу уехал. Дела.

Старуха-гостья скорее убирает фотографию, будто я могу ее украсть.

Те, что подводили детей, прячут их за спины, будто у меня с собой бомба.

Мужчины стоят ко мне ближе, точно хотят показать, что они не боятся, они ту войну помнят, они теперь готовы, если что. Говорят, до сих пор оружие хранят дома и начищают под Новый год. Мало ли. Ждут… Высматривают в толпе своих пропавших. Двадцать пять лет прошло, они все еще верят в чудесное возвращение: Милицы, Петара, Йована, дяди Радо, тети Вэсны, которая в марте 1999 приехала в Белград из своей Македонии погостить…

Жених, это все-таки жених был, съежившийся, как воробей, говорит мне что-то.

Я не понимаю.

На экране его телефона – приложение такси.

Я качаю головой, я складываю руки у груди – как в эмодзи, раньше такое к любой просьбе лепили, пафосно, по-дурацки, а теперь уместно. Вдруг уместно стало. Три войны спустя…

Музыка загрохотала, жениха вывели на сцену, к нему подруги подставили невесту, все столпились возле них, захлопали, оглушили. Молодые на сцене еще и грохнули оземь фужеры. Чтобы изгнать мой дух?

В семье (пóродице) никто не забыт.

И пóродица сделает все, чтобы забыть меня.

Они выпьют больше возможного, пропляшут до утра, толпой пойдут провожать мать, как бы она ничего с собой не сделала…

(Читает.)

Вечерние поля в росе,

Над ними – вóроны…

– Благословляю Вас на все

Четыре стороны!

Четырех сторон у меня не было, ключ от квартиры в лосинах, в заднем кармашке. На колечке еще пикалка такая от подъезда. Пикаю. Поднимаюсь. Уже понимаю, что сейчас сделаю, и думаю, что, может, та, другая я, которая пробежала тогда мимо барки, уже в аэропорту сидит, у гейта? «На аэродрому», как сербы говорят. Купила билет – летит туда, где тоже не все понимает, но хотя бы ей доступны слова.

И знаешь, как просить прощения.

И поймешь, если тебя пошлют.

И если простят – поймешь.

И даже их молчание поймешь, скорее всего.

Дверь у старухи такая, знаете, старая, из оргалита. Металлическая табличка с фамилией: «Суршчыч».

Заношу костяшки пальцев правой, которая с кольцом, постучать.

Я в Белграде все этой рукой делаю, как кольцо надела, она вроде как не совсем мне принадлежит. Можно ответственность скинуть.

Левой я иногда людей касаюсь, от одиночества. Глажу дверь левой, бесшумно, неслышно. Прижимаю дверь к уху – там тихо. Там жалко. Там что-то…

Бросаюсь к себе, открываю, запираю на четыре оборота, хотя достаточно двух. Одного.

Я всё стою на диване. Муха бьется. Тянусь к ней левым указательным, крылья бы не попортить, но хоть паутину порвать.

Муж сопит, снова встает рядом, срывает сразу и муху, и паука, запирает в ладони, морщится. Паутина тут липкая, сырая, темно-серая. Идет к окну, открывает и отряхивает в темноту руки.

Снимая оставшиеся паутинки, говорит: «Муха вряд ли выживет, паук тоже, но, надеюсь, ты довольна».

Спокойно так говорит.

Но слово в слово так.

А потом, отмахнувшись от всего этого, пока звук сериала еще не прибавлен, добавляет: «Кажется, у нас соседка умерла. Я шел, лепили на