Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

— Бросьте, — он тоже встал. — Вы мой друг... Да, — он развел руками. — По-видимому, есть сюжеты...

— Да нет таких сюжетов, — перебил Андрей. — Просто гнать меня надо в шею... За профнепригодность, — он потрогал ружья на стене, сложенный вдвое гамак, засмеялся. — Гамак у вас хороший.

— Вам нравится? Возьмите. Возьмите, возьмите! Иначе обидите. А кроме того, вот вам моя визитка, всегда буду рад, и просто посидим за водкой, и по делу... Мне кажется, я вам еще понадоблюсь.

IV

Дома он разделся, бросил на диван сверток с гамаком, прислушался. В комнате у Миши разговаривали.

— А я никого не призываю! — говорил Миша. — Это мое мнение, что будет тихая гражданская война. Может, я дурак, но мне так хочется писать, может, я просто шучу, почему это я должен запрещать своей фантазии.

— Ну и тебя не напечатает никто, даже сейчас...

— Да и бог с ними...

Андрей вошел; кроме Миши в комнате сидело еще двое мультипликаторов и на Мишином диване лежал с закрытыми глазами Сергей. Он поздоровался, сел рядом с Костей. Костя улыбнулся ему ласково, обнял его за плечи огромной волосатой рукой.

— В Китае есть казнь, — важно произнес Владик, волосы его были всклокочены, словно он только проснулся, а в толстых стеклах очков отражался свет лампы. — Свинья. Человеку выкалывают глаза, отрезают язык, кисти, ступни и оставляют жить в хлеву. При этом хорошо кормят.

— И кастрируют, — добавил Андрей.

— Нет! В том-то и дело, что нет.

— Я придумал мультфильм про наше правительство, — добродушно сказал Андрею Костя. — И уже хотел делать, а потом подумал, зачем...

— Здорово, — засмеялся Миша. — Как они там в Кремле ходят, едят, спят. Интересно, Он сам бреется или его бреют. Каждое утро приходит маленький киргиз с чемоданчиком, а Он ему старые вещи дает донашивать. Нет, его вещи, наверное, сжигают вместе с секретными протоколами секретных заседаний...

— А мне показалось, это пошло, — улыбнулся Костя.

— Правительство всегда пошло, — Владик поправил очки. — А в творчестве не может быть никаких запретов, иначе все передохнут, насколько я понял Мишу...

— Ладно... — Миша сидел на полу. — Я только одно могу сказать. Я не верю, что они там такие умники, наверху. Я, например, не считаю их умней себя. Ну пусть Он тогда уж напишет хотя бы новеллу и принесет, а мы посмотрим...

— И напишет! — мрачно изрек Владик.

— Смотри... — Костя протянул Андрею раскрашенную фигурку.

— Что это?

— Это бизюлька, — ласково сказал Костя, погладил фигурку. — Ну бизюлька, понимаешь. Вот усы, вот уши, вот хвост...

— А глаза?

— Ну как ты не понимаешь, это же просто бизюлька. Бизюлечка...

Андрей отложил фигурку, встал.

— Ты куда?

— Вернусь. — Он вышел в коридор, постоял, глядя вдоль голых стен, вернулся в прихожую, встал, глядя на говоривших.

— Ну брат! — кричал Миша. — А ты берешься за искусство! Небось в своих фильмах людей калечить будешь, убивать. А сам на малое не отважишься! Пошли бы давно, связали и посекли его...

— А может, он масон? Был ведь тихий, нормальный студент, а теперь директор общежития... — с дивана сказал Сергей. — Морду ему набью...

— Он дебил, — заявил Миша. — И был дебилом. Он еще поступал когда, сказал, что его заветная мечта сделать фильм о Владимире Ильиче... И взяли! Костя, ведь ты еврей?

— Да, еврей, — улыбнулся Костя. — Еврей я.

— Давай собери всех евреев здесь и организуй масонскую ложу. Скажи им: пора действовать... А на самом деле главным буду я, — Миша захохотал.

— А знаешь, — Костя бережно держал бизюльку, — я впервые узнал, что я еврей, в третьем классе. Кто-то меня жидом обозвал. Я пришел и говорю маме: мама, неужели я еврей? Да, сынок, еврей... Я говорю, а папа, папа же не еврей? Еврей, сынок... Мама, а дедушка, он тоже еврей? Да, сынок, еврей... У нас собака была, Чапик, я говорю, мама, а Чапик тоже еврей? — он засмеялся. — Да, сынок, и Чапик еврей... Я так плакал...

Андрей снова вышел в пустой коридор, посмотрел на мигавшие лампы, на пыль, что крутил в углах сквозняк, вернулся, снял с вешалки пальто. Разговор все катился.

— В Китае есть казнь... Тысяча кусочков. Из человека вырезают в течение долгого времени по одному маленькому кусочку, так, чтобы он раньше тысячного не умер и не потерял сознания. Тысячный вырезают из сердца...

Андрей вышел, закурив, прошел на пожарную лестницу. На открытой площадке он постоял на ветру. Где-то внизу лаяли собаки.

Он пошел с этажа на этаж, вдоль длинных коридоров, здороваясь с разными знакомыми, заходил в комнаты, его звали пить, играть в карты, просто усаживали, не отпуская, но он лишь окидывал взглядом сидевших, словно искал кого-то или проверял, и шел дальше.

Застегнув пальто, он вызвал лифт, но тут до него донеслось тонкое, отчаянно нежное пение. Он вернулся в коридор, прислушался у первой двери. Его окликнули, но он, не обернувшись, толкнул дверь, вошел.

Из-за стола навстречу ему поднимался, сморщившись, толстый губастый араб, перестав жевать, он разглядывал с удивлением Андрея. Андрей прислонился к стене. На пластинке пел Робертино Лоретти. Араб снова зажевал, он хотел что-то сказать, но Андрей приложил палец к губам. Араб сел снова, недовольно и зло, не зная, то ли кушать дальше, то ли выгонять Андрея...

Но песня кончилась, он ушел сам. В коридоре его уже ждал парень в очках, с постоянно улыбавшимся мокрым ртом. Андрей кивнул, хотел пройти, но тот, расставив руки, почти поймал его, придвинулся вплотную, спросил, брызгая слюной:

— Ну как, прочитал?

— Прочитал, — нехотя ответил Андрей. — Мне понравилось.

— А что лучше, сценарий или новелла? — парень не отпускал, держа его за локоть.

— Сценарий, — Андрей поглядел на его густую баранью шапку волос, на гадко улыбавшийся рот. — Очень хороший сценарий. Огромный шаг вперед. А новелла — говно, выбрось... Нет, новелла, новелла — гениальная, а сценарий — говно.

Он высвободился, пошел быстро, но парень снова догнал его, шурша бумагой.

— Я хочу дать тебе еще одну штуку...

Андрей встал, парень загораживал ему путь.

— Слушай, ты что, не видишь разве? Я же пьян, еле на