Калинова Усадьба - Алла Титова

Она пошла к конюшне, где ночевал Ефим. Парнишка спал на сене, зарывшись носом в старый тулуп, пахнущий овчиной и лошадиным потом. Во сне он был совсем ребёнок — лет двенадцати, не больше.

Катарина присела на корточки, тронула его за плечо.

— Ефим, — шепнула она. — Проснись.

Парень дёрнулся, замычал что-то, но не проснулся. Пришлось трясти сильнее.

— Ефим!

Он вскочил, спросонья хлопая глазами, не понимая, где он и что происходит. Тулуп сполз с плеч, сено прилипло к щеке.

— Чего? — выдохнул он. — Кто?

— Тихо, — Катарина прижала палец к губам. — Запрягай телегу. Мне к родителям надо.

Парень смотрел на неё, моргая, пытаясь сообразить. За окном конюшни было ещё темно, только в щелях пробивался серый, неверный свет начинающегося дня.

— Сейчас? — переспросил он, зевая. — Затемно?

— Затемно, — отрезала Катарина. Голос её был тихим, но в нём чувствовалась такая твёрдость, что Ефим не посмел больше перечить. — Дело есть. Живо.

Парень вскочил, натянул армяк, зашнуровал порты. Работал быстро, привычно — запрягать лошадь он умел с малых лет. Лошадь, старая, сытая кобыла по кличке Буря, недовольно фыркала, когда он надевал на неё хомут, но подчинялась. Ефим то и дело поглядывал на молодую хозяйку — бледную, с тёмными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. Она стояла в дверях, кутаясь в платок, и смотрела куда-то вдаль, сквозь туман, будто видела что-то, чего он не видел.

Катарина села в телегу, подоткнула под себя узелок. Деревянные борта были холодными, и холод пробирался сквозь юбку, заставляя ёжиться. Ефим забрался на облучок, тронул вожжи.

— Но, Буря, — сказал он негромко.

Лошадь нехотя переступила с ноги на ногу, мотнула головой и пошла.

Они выехали со двора, когда туман начал редеть, открывая серое, низкое небо. Катарина оглянулась на усадьбу — в последний раз.

Белые хоромы, утопающие в голых кустах калины (ягоды уже облетели, остались только чёрные, сморщенные грозди), амбары с покосившимися крышами, конюшня, людская, где уже зажигали огни. Всё это было её домом почти год. Местом, куда она вошла невестой — робкой, растерянной, но полной надежд. Местом, где она надеялась найти счастье, а нашла только боль, унижение и страх.

Она смотрела, как усадьба тает в утренней дымке, становясь сначала расплывчатым пятном, потом — едва заметным силуэтом, потом — ничем, и вдруг отчётливо поняла: я больше сюда не вернусь.

Не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто знала — и всё. Как знала, что земля круглая, а зима будет холодной. Знание, которое не нужно доказывать.

— Ефим, — сказала она, не оборачиваясь. — Гони быстрее.

Парнишка хлестнул лошадь, и телега покатила по размытой дороге быстрее, подпрыгивая на ухабах, унося её прочь. Ветер свистел в ушах, срывал с головы платок, но Катарина не поправляла его — пусть. Пусть ветер. Пусть холод. Она свободна.

* * * * *

Радослав проснулся ближе к полудню.

Голова гудела — вчерашний перегар давал о себе знать. Во рту было сухо и горько, язык распух, будто его наждаком потёрли. Он потянулся, зевнул, оглядел горницу.

Солнце стояло уже высоко, золотые лучи пробивались сквозь мутные оконца, падая на дощатый пол длинными полосами. В углу, под образами, теплилась лампадка, и её слабый огонёк плясал на медном окладе. За окном слышались голоса — бабы галдели у колодца, мужики перекликались у амбаров. Жизнь в усадьбе шла своим чередом.

— Катарина! — крикнул он, садясь на постели. — Есть давай!

Тишина.

Он подождал, прислушался. Ни шороха, ни шагов, ни звона посуды. Только сверчок за печкой стрекотал — нахальный, настойчивый, будто смеялся над ним.

— Катарина! — рявкнул он громче, так что голос его, грубый, хриплый, прокатился по горнице и, наверное, выплеснулся в сени.

Снова тишина.

Он вскочил, натянул порты, босиком вышел в сени. Пусто. Пахло квашеной капустой и сыростью. Выскочил во двор — солнце уже высоко, в глаза бьёт, щиплет. Бабы у колодца затихли, увидев его, и смотрели исподлобья. Мужики у амбаров возились, делали вид, что не замечают.

А её нет.

— Эй! — крикнул он пробегавшему мимо холопу — парнишке с веснушчатым лицом и вечно испуганными глазами. — Жену мою видел?

Тот остановился, поклонился, чуть не уронив корзину с яйцами.

— Так уехала она, Радослав Богоярович. С утра ещё, затемно. К родителям, сказала.

Радослав замер.

К родителям? С утра? Затемно? Не сказав ни слова?

В груди шевельнулось что-то неприятное — то ли тревога, то ли злость, то ли уязвлённое самолюбие. Как это — уехала без его разрешения? Он муж, он хозяин, он решает, когда ей уезжать и когда возвращаться. А она взяла и уехала. Тайком. Пока он спал.

Почему? Зачем?

Он постоял, глядя на дорогу, уходящую в туман, и вдруг вспомнил её лицо вчера вечером. Бледное, напряжённое. Глаза, которые смотрели куда-то сквозь него, будто он был пустым местом. И как она отводила взгляд, когда он случайно посмотрел в её сторону — будто боялась, что он прочитает что-то в её глазах.

Зараза, — подумал он. — Зараза!

Но догонять не поехал. Подумаешь, к родителям. Погостит и вернётся. Куда она денется? Она жена. Его жена. Законная, обвенчанная. У неё нет выбора.

Он махнул рукой и пошёл в дом — досыпать. На пороге обернулся, бросил холопу:

— Передай на кухню, пусть обед сюда несут. И квасу. Холодного.

И захлопнул дверь.

* * * * *

Катарина не вернулась.

Ни к вечеру того дня. Ни через день. Ни через два. Ни через неделю.

Радослав сначала злился — ходил мрачный, огрызался на всех, разбил миску, которую подала ему прислуга. Потом послал человека — конюха Пахома, чтобы тот съездил в родительский дом Катарины и привёз её обратно, силой, если понадобится.

Пахом вернулся ни с чем.

— Что? — рявкнул Радослав. — Где она?

— У родителей она, — Пахом переминался с ноги на ногу, боялся поднять глаза. — Не поехала, барин. Сказала, что погостит, пока не отойдёт от хвори.

— Какой хвори? — взбеленился Радослав. — Не болела она!

— Не знаю, барин. Так сказали.

Радослав хотел послать другого — понадёжнее, с кулаками, — но потом одумался. Что он, за бабой побежит? Не мужское это дело. Сама вернётся. Никуда не