Карьер - Василь Быков

– И каков результат?

– Безрезультатно! – взмахнул в воздухе шляпой Евстигнеев.

Через ограду уже перелезал Хомич с двумя бутылками в оттопыренных карманах брюк. Заискивающе или, может, виновато ухмыляясь, он водрузил бутылки на траву перед Евстигнеевым.

– Хоть вы и против, Евстигнеич, но...

– Я не против, – нахмурился отставной подполковник. – Теперь есть причина, полагается...

– Конечно, конечно, – поспешил согласиться Хомич и сказал, обращаясь к Агееву: – Покойничек тоже не против был. Сколько мы с ним тут посидели!..

– Да и ты недалеко от него ушел, – строго оборвал его Евстигнеев.

– Что делать? Такая, видно, судьба.

Все таинственно улыбаясь, Хомич принялся откупоривать бутылку, большими плоскими пальцами с трудом сковыривая с горлышка блестящий металлический колпачок.

– Что они перестали со свиными ушками выпускать? – посетовал он. – А то пока сколупнешь эту бескозырку...

– Ничего, сколупаешь. Если выпить захочешь...

– Да уж как-нибудь...

Тем временем через огород не спеша шли низенький вертлявый брюнет в синей с белыми полосами спортивной куртке и долговязый блондин в сером костюме со странным выражением вытянутого лица. Когда они подошли ближе, Агеев увидел, что лицо у блондина на одну сторону, левая щека была вся сморщена, кожа на подбородке неестественно оттянута и все лицо как будто выражало испуг или удивление. Пришедшие подошли к компании и уселись рядом: брюнет возле Евстигнеева, тотчас тихо о чем-то заговорив с ним, блондин – возле Агеева, вытянув в овраг длинные, в сандалиях ноги.

– Курите? – вынул он из кармана серого пиджака пачку сигарет.

– Нет, спасибо, – покачал головой Агеев.

– Ну а мы закурим пока, – сказал он густым басом и оглянулся. – Пока Желудков закуску несет.

Через жердь в заплоте уже лез небольшого росточка, щуплый и твердый, словно можжевеловый корень, очень живой человечек с продубленным худощавым лицом и бумажным свертком в руках. Он был в зеленой, военного образца сорочке с темным галстуком, короткий хвостик которого болтался на его груди.

– Вот закусон!

– Ну что ж, садитесь, Желудков. Хомич, налей понемногу, – привычно распорядился Евстигнеев, обрюзглое мясистое лицо которого немного уже поостыло в тени. Пока Хомич разливал, все смотрели на два стакана, кособоко приткнутые в траве, а Желудков, опустившись на корточки, разворачивал газету с винегретом и кусками селедки.

– Значит, за старшего сержанта Семенова. За его память! – провозгласил Евстигнеев, взяв стакан, и молча передал его Агееву. Второй стакан взял Желудков.

– Знаете, я не смогу, – смутился Агеев.

– Ну сколько сможете.

Он поднес стакан к губам, водка ударила в нос почти отвратительным запахом, и он опустил руку. Желудков не спеша, размеренными глотками допивал до конца. Агеев отдал стакан Хомичу, который без слов принял его, налил из бутылки сначала соседу Агеева – блондину, потом долил немного себе.

– Ну чтоб ему там было чем похмелиться.

Евстигнеев недовольно крякнул.

– Хомич, неужели ты думаешь, что и там это самое... как здесь. Никакого порядка! Все бы вам одно и то же...

– Нет, там порядок! – блеснув быстрым взглядом, ершисто вспыхнул жилистый Желудков. – Там не то что здесь. Там как в войсках!..

– Тоже нашел порядок! – добродушно съязвил Хомич.

– А ты откуда знаешь, как в войсках? Ты что, долго служил? – нахохлился Евстигнеев.

– У меня зять прапорщик. Наслушался...

– Не говорите о том, чего не знаете! – отрезал Евстигнеев. – В войсках порядок. А вот на гражданке – далеко не всегда!

– Он знает, – подмигнул Агееву Желудков. – Двадцать пять лет отбахал.

– Двадцать восемь, к твоему сведению. Го д войны считается за два.

– На твоем месте, Евстигнеич, можно было и тридцать. Ты же в штабе сидел?

– Да, в штабе! – приосанился Евстигнеев. – А что ты думаешь, в штабе легко?

– Дюже трудно, – прижмурился Желудков и потянулся за куском селедки. – Бумаги заедают.

– А думаешь, нет? Сколько мне вести полагалось? Учет личного состава по пяти формам. Передвижения и перемещения. Журнал безвозвратных потерь. Строевые ведомости. Приказы! А наградной материал?..

– Да, видно, спина не разгибалась, – в тон ему ответил Желудков, жуя хлеб с селедкой.

– И что же ты думаешь: порой по неделям не разгибался, – все больше распалялся Евстигнеев. – У хорошего работника, который стремится выполнять положенное, всегда спина мокрая. А я никогда разгильдяем не был, можешь быть уверен.

Он обвел всех вопрошающе-настороженным взглядом, несколько задержался на Агееве, который вслушивался в перебранку с некоторым даже интересом. Все они тут были людьми, хорошо друг другу знакомыми, наверное, не раз встречались в подобных компаниях и могли позволить себе такой вот разговор. Он же тут был человек случайный и не торопился судить или рассудить их, хотел послушать, чтобы понять каждого. Они выпили и еще, хотя в этот раз Агееву уже не предлагали, и он был благодарен за это, пить он и вправду не мог, тем более водку. Видно, задетый чем-то, Евстигнеев разволновался и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Вот некоторые думают, что только они и воевали. Если он там летчик, то уже и герой? Но в истории Великой Отечественной войны записано черным по белому, что победа была достигнута совместными усилиями всех родов войск...

– Это мы слыхали, – отмахнулся Желудков.

– Нет, Евстигнеич прав, – вдруг вставил скороговоркой полноватый брюнет. – Мы это недооцениваем.

– Что недооцениваем? – поднял голову Желудков. – Ты, Скороход, кем на войне был?

– Ну военным журналистом. А что?

– Журналистом? В каком ты журнале писал?

– Не в журнале, а в газете гвардейской воздушной армии.

– А ты что, летчик? – не унимался язвительный Желудков.

– Я не летчик. Но я писал, в том числе и о летчиках.

– Да как же ты о них писал, если сам не летал?

– С земли виднее, – хитро подмигнул одним глазом Хомич.

– А что ж, иногда и виднее, – серьезно заметил Скороход. – Знаешь, чтобы оценить яичницу, не обязательно самому нести яйца.

– Яйца! – взвился Желудков и даже привстал на коленях. – Вот бы тебя в стрелковую цепь да под пулеметный огонь! Ты знаешь, что такое пулеметный огонь? Ты не знаешь!..

– Зачем мне знать? Ты же все знаешь...

– Я-то знаю. Я же командир пулеметной роты. Пулеметный огонь – это ад кромешный. Это кровавое тесто! Это конец света! Вот что такое пулеметный огонь! Кто под него попадал и его случайно не разнесло в кровавые брызги, тот свой век закончит в психушке. Вот что такое пулеметный огонь! – выпалил Желудков и обвел всех отсутствующим взглядом.