Нас никогда здесь не было - Шаяхмет Турыспек

ПЕШКОВА:

Прав?! Вас же посадили по лжи, и вы это знаете!

БАЙТУРСЫНОВ:

Ложь ли это? Солгали ли в том доносе на меня? Я уже не уверен. Может, я действительно виновен? Желать хотя бы маленькой толики свободы для своего народа, игнорируя великие цели страны – разве это не преступление? И зачем она нужна, эта свобода? Я не знаю. Не знаю…

ПЕШКОВА:

Значит, вы знаете, кто на вас донес?

БАЙТУРСЫНОВ:

Конечно. Близкий товарищ. Хороший человек.

ПЕШКОВА:

Я не первый раз с этим сталкиваюсь, к сожалению. И не могу понять. Видимо, не хватает мне вашей мудрости.

БАЙТУРСЫНОВ:

О чем вы, Екатерина Павловна?

ПЕШКОВА:

Сколько встречаюсь с заключенными – почти все прощают своих доносчиков. Даже не прощают, а не считают их виновными в своих злоключениях. Будто так и должно быть, будто это закон жизни, чтобы ваш ближайший товарищ, соратник предал вас. Не понимаю.

БАЙТУРСЫНОВ:

Трусость – не есть предательство.

ПЕШКОВА:

Трусость ли? Слишком просто, если все от трусости. А не сознательное ли это предательство из зависти, из внутренней звериной злобы, которая сидит в каждом из нас? Не предательство ли это от бессилия и осознания собственной никчемности в сравнении с товарищами, мыслящими широко и глубоко, как, например, вы? Не предательство ли это от желания большей власти и влияния среди своих сородичей? Желания стать великим за счет тех, кто выше по духу? Я читала тот донос – сколько в нем было пламенного и искреннего негодования и обличительства в ваш адрес! Сколько в нем было ярких слов и убедительных в своей художественности фраз! А вы говорите, близкий товарищ… Не понимаю.

ПАУЗА.

БАЙТУРСЫНОВ:

Слишком вы уж высокого мнения обо мне.

ПЕШКОВА:

Нет, Ахмет, нет, я совсем не о том…

АХМЕТ ПЕРЕБИВАЕТ ЕЕ:

БАЙТУРСЫНОВ:

А что в Воронеже? Бабье лето, небось?

ПЕШКОВА СНАЧАЛА ОПЕШИЛА ОТ РЕЗКОЙ СМЕНЫ ТЕМЫ, А ПОТОМ ОНА КИВАЕТ С УЛЫБКОЙ.

ПЕШКОВА:

Да, оно самое – красно-золотая осень с неярким, но очень теплым солнцем, без ветра, без дождей… Благодать! Но бог с ним, с Воронежем, там у меня ничего не вышло, того, чего хотела. Вот что меня воодушевило – это Калуга, куда заехала по пути.

БАЙТУРСЫНОВ:

А что там? В Калуге?

ПЕШКОВА:

Рассказали мне про одного старого чудака-ученого. Рассказывали всякое… Встретилась я с ним, хоть и редко он кого принимает. Какой великолепный старик! Какой великий мечтатель!

БАЙТУРСЫНОВ УСМЕХАЕТСЯ. ПЕШКОВА ЗАМЕЧАЕТ ЕГО УСМЕШКУ.

ПЕШКОВА:

Да, да! Великий мечтатель! Его рассказы о покорении космоса, его изобретения и устройства, которыми он хочет снабдить человечество для этого, эти самые странные, но чудесные ракеты – все это настолько огромно, неожиданно и даже пугающе, что вы поневоле начинаете ему верить! И я поверила! И верю, что через короткое время наша страна сможет выполнить его мечты – он заставил меня в это поверить! Когда слушаешь его – это так понятно и логично, и понимаешь, что нет другого выхода у человека, кроме как уходить дальше ввысь, в космос, к Луне, к Марсу и дальше! Ох, извините. Я будто очутилась в его космических мечтах, когда мы с вами находимся здесь, в морозе да при еле греющей печке… Дрова бы подкинуть.

ВДРУГ СНОВА ДОНОСИТСЯ ХРИПЛЫЙ ГОЛОС БАБЫ ЛЕНЫ.

БАБА ЛЕНА:

Греет печка-то, греет, не наговариваете, милая… Греет печка, греет…

АХМЕТ И ЕКАТЕРИНА ПЕРЕГЛЯДЫВАЮТСЯ.

ПЕШКОВА:

Отменный слух у вашей хозяйки…

БАЙТУРСЫНОВ:

Не беспокойтесь – это она сквозь сон. А вообще она глуховата.

ПЕШКОВА:

И не скажешь.

ВДРУГ ОНА УЛЫБАЕТСЯ.

ПЕШКОВА:

В этом тот человек, мечтатель, схож с бабой Леной – тот тоже едва слышит. Приходилось кричать.

БАЙТУРСЫНОВ:

А как его зовут, вашего мечтателя?

ПЕШКОВА:

Фамилия у него интересная – Циолковский. Константин Эдуардович.

ПЕШКОВА ПОТЯГИВАЕТСЯ, ЗАКИНУВ РУКИ ЗА ГОЛОВУ.

ПЕШКОВА:

Там, в Калуге, я побывала в будущем, не понимая, то ли это его великие научные открытия, то ли предсказания сумасшедшего старика.

ПАУЗА. ПАПИРОСА ОБЖИГАЕТ ПАЛЬЦЫ ПЕШКОВОЙ, И ОНА РОНЯЕТ ЕЕ НА ПОЛ. САДИТСЯ НА ПОЛУ НА КОЛЕНИ, ИЩЕТ ОКУРОК, НАХОДИТ, ПОДНИМАЕТСЯ НА НОГИ. ОНА ТУШИТ ОКУРОК О БОРТ КЕРОСИНКИ. ПЕШКОВА КАК-ТО ССУТУЛИТСЯ, ОПЕРШИСЬ РУКАМИ О СТОЛ И ОПУСТИВ ГОЛОВУ. СТОИТ СПИНОЙ К СЦЕНЕ.

ПЕШКОВА:

А вот в Воронеже…

БАЙТУРСЫНОВ:

Космос… Да. Значит, он думает, что человеку возможно обитать там, в черной пустоте?

ПЕШКОВА:

Конечно! Он даже придумал удивительные и удобные устройства для человеческой жизни там, где жить невозможно. Там, где жить… невозможно… Вы правы – я глупая гимназистка…

НА МИГ ВООДУШЕВИВШИСЬ, ЕЕ ГОЛОС РЕЗКО ПАДАЕТ. ПАУЗА.

БАЙТУРСЫНОВ:

Знаете – может, устроившись там, в космосе, люди наконец-то начнут устраивать жизнь на Земле, Екатерина Павловна? Может, это движет вашим мечтателем? Кажется, ему больнее чем нам с вами, оттого он и бежит туда, в бесконечность и в безвоздушность, подальше отсюда…

ПЕШКОВА ЧУТЬ НЕ ПЛАЧЕТ, СЛЕГКА КАСАЕТСЯ РУКИ БАЙТУРСЫНОВА.

ПЕШКОВА:

Может быть, Ахмет, может быть.

БАЙТУРСЫНОВ:

А что Воронеж? Расскажите, если можно!

АХМЕТ БЕРЕТ ПАПИРОСУ, НЕ ТОРОПЯСЬ, ЗАКУРИВАЕТ.

ПЕШКОВА:

Воронеж… Воронеж…

ОНА НАЧИНАЕТ БЫСТРО ХОДИТЬ ПО КОМНАТЕ ТУДА-СЮДА И ГОВОРИТЬ ГОРЯЧО:

ПЕШКОВА:

Получили мы на почту Политкреста письмо из Воронежа. Подписано – О.М. И адресовано лично мне. Письмо гневное, сумбурное, обвиняющее меня в бездействии. Обидное письмо, весьма обидное. Человек писал изящными, хлесткими словами, словно бьющими меня по щекам. Очень талантливый человек! Даже гений! Он говорил, что был наказан незаслуженно, что он всего лишь поэт, а никакой не политик – ни эсер, ни меньшевик, ни троцкист – просто поэт, и потому, видите ли, не знал цену своего неосторожного слова! Ну что за дитя?! Не знать цену слова в наши времена – это подобно самоубийству! Он или глуп, или, наоборот, слишком умен… А, может, и ни того, и ни другого. Он – просто поэт. Поэт! Какое высокое предназначение! И какое мелочное, склочное письмо, обвиняющее меня в немыслимых грехах! Но он ведь прекрасно знает, что никакими полномочиями Политический Красный Крест не наделен! Мы – просто фикция! Мы – никто! Вот на ракету товарища Циолковского бы его – и в космос, этого О.М.!

ПЕШКОВА, РАССТРОЕННАЯ, САДИТСЯ НА СТУЛ, ОПЕРШИСЬ