Вера в чудеса - Натали Лав

Дина

Передо мной на стуле сидит мужчина. И я даже не знаю, что в нем вызывает большее неприятие: то ли толстые щеки, свисающие как у откормленного боровка, то ли заплывшие салом бесцветные глаза, то ли большой живот и дурацкая привычка складывать на нем руки, то ли красноватый общий фон физиономии, то ли то, что он просто гондон штопанный. Но он омерзителен.

– Ну, что ты, Диночка, так на меня смотришь? Дело потеряла. Нужно назначать служебную проверку, а там – неполное служебное соответствие, увольнение по статье...

И останешься ты без работы, с ипотекой, с дочкой на руках. Жаль! А все могло быть по-другому, но ты сама не захотела. Да-а-а. Такие вот дела!

В общем-то, конечно, все так, как он говорит. Только вот, никакие уголовные дела я не теряла, а одно из них отдала ему на проверку. Зато теперь он утверждает, что я его потеряла. В этот момент меня охватывают запоздалые сожаления по поводу выбора места работы. Но себя жалеть я не люблю. Бессмысленное занятие. Других людей тоже бывает жалко не всегда. Зато критическое мышление и чувство юмора образуют интересный симбиоз и порой приводят к неожиданным последствиям. Если бы этот хряк не хотел залезть ко мне в трусы, или если бы я ему просто дала, то ничего этого не было. А с другой стороны, это сколько же надо выпить, чтобы под такого лечь?

А еще мне очень обидно уйти сейчас, как побитой собаке, поджав хвост. И, совершенно кстати, я замечаю на столе у поросенка кружку, от которой идет пар.

Но все же уточняю:

– Николай Валерьевич, Вы абсолютно правы. Мы...э-м...может, как-то все исправим? А кофе у Вас горячий? Говорят, что, если делать минет, отхлебывая какой-нибудь горячий напиток время от времени, то ощущения делаются намного острее.

Я облизываю губы и прикусываю слегка нижнюю зубами, тянусь за кружкой и делаю глоток напитка. Это действительно кофе и он довольно горячий. Свинтус смотрит на меня, не веря своему счастью, и отвечает, судорожно сглатывая:

– Го-ря-чий.

Он правильно не верит. Я наклоняюсь на столом, при этом в вырез блузки видна моя троечка. Свинтус упирается взглядом в мое декольте и забывает дышать А в руках у меня кружка с кофейком. С горячим кофейком. А еще я плохая девочка. Очень плохая! Хоп! Небрежным движением руки я переворачиваю кружку со стола аккуратно на промежность боровка.

– Б*ядь, – визжит боровок неожиданно высоким голосом, – А-а-а. Ты чё, о*уела?

Но я же вежливая.

– Ой, простите! Какая я неловкая! Сейчас я медсестру позову. Она тебя яйца как раз и перевяжет.

Боровок продолжает визжать, а я выхожу из кабинета.

Что же. Теперь я точно здесь не работаю.

Свинтус с обваренными яйцами слово свое сдержал, и с работы меня выперли по статье. Он, видимо, подсуетился, потому что на работу меня не берут никуда. И да, он был прав во всем. У меня ипотека и дочь. А денег нет. Но чему меня научили восемь лет в правоохранительных органах: нас е*ут, а мы крепчаем. Поэтому я сижу на подоконнике своей ипотечной двушки и смотрю на раскинувшийся под окнами пустырь с лопухами и крапивой. Он напоминает мне луг, по которому я летом носилась у бабушки вместе с соседскими детьми. А сейчас я вижу бомжика, который обитает на пустыре возле какой-то хозяйственной постройки. Бомжик сворачивается калачиком на картонке и накрывается видавшим виды пледиком. Да, а я так не хочу! Вот. Я люблю красоту и уют, у меня ребенок, в конце концов. Не хочу на картонку, но ипотеку платить нечем.

Только вот Мухосранск есть Мухосранск, а боровок – его король.

Поэтому меня ждет участь всех нищих и обездоленных – Москва.

Я обзваниваю вакансии и то, что я без прописки на нормальной работе в Москве не нужна, меня не удивляет. Но гордость я себе в создавшейся ситуации позволить не могу. Тут уже не до жиру, быть бы живу. За моими метаниями с едва уловимыми сомненьями на хорошеньком личике наблюдает дочь. Наконец я не выдерживаю ее пристального взгляда и спрашиваю:

– Ленок, ты меня сейчас глазами на атомы пытаешься расщепить?