Одержимый - Шарлотта Физерстоун

Не отрывая от Линдсея взгляда, Анаис, одетая лишь в тонкую простую сорочку, направилась к нему. Вэлери оставил перед дверями комнаты чайный поднос с бутербродами и бисквитами. Анаис поела, но Линдсей не взял в рот ни крошки, даже немного чая не выпил.

Анаис налила чашку и протянула ему. Линдсей потянулся было за чаем, но сжал ее запястье и опустил его вниз, чтобы взять чашку из ее руки и отставить в сторону.

– Почему, Анаис?

– Потому что я обещала тебе, что узы, которые связывают нас, никогда не оборвутся, я не допущу этого. Потому что между нами больше нет тайн, Линдсей. Скрывать больше нечего. И стыдиться тоже нечего.

– Я причинил тебе боль? Твои запястья, там, где я держал их, красные. Я был… грубым. Бесцеремонным.

– Нет, ты был пылким. Я отдалась тебя вся, зная всю глубину твоей страсти и признавая свою страсть к тебе.

– Ты не должна была видеть меня в таком состоянии… Боже мой…

– Твои чувственные желания объяснялись лишь эффектом от опиума, – спросила она, смахнув волосы с его глаз, – или это были твои истинные желания, обращенные ко мне?

Линдсей поднял на нее серьезный взгляд:

– И ты еще спрашиваешь об этом? Разве не можешь ответить сама, Анаис?

– Именно поэтому я и пришла к тебе, Линдсей. Потому что меня влечет к тебе, как бабочку – к огню. Моя страсть к тебе этой ночью была настоящей, и я знала: то, что ты чувствовал ко мне, тоже было неподдельным, истинным. Ты ощущаешь это на самом деле, а не потому, что тобой управляет опиум. Ты был так честен в своей страсти, Линдсей! А еще тебе нужно было побыть с той, кто искренне тебя любит. С той, кто желает тебя – такого, какой ты есть.

Закрыв глаза, Линдсей с досадой стукнул кулаком по своему согнутому колену.

– Я никогда, ни за что на свете не хотел, чтобы ты видела меня таким. Если бы я только мог отыграть все назад, даже пожертвовав теми часами, что мы провели в восхитительных любовных играх, если бы я только мог смыть все воспоминания обо мне таком из твоей памяти!

– Не говори так! – взмолилась Анаис и взяла его за руку. – Не волнуйся обо мне, Линдсей. Пожалуйста…

– Я хочу остановиться, – выпалил он, – но я… я не могу. – Голос дрогнул, и Линдсей, собравшись с силами, продолжил: – Я не могу остановиться. Даже теперь, осознавая, что ты видела меня с самой плохой стороны, сгорая от стыда за это, я все еще ловлю себя на том, что ищу глазами этот проклятый поднос с трубкой. Я жажду этого, Анаис. Готов умереть за то, чтобы ощутить трубку в своем рту и дым в своих легких.

Прямота, с которой говорил любимый, разрывала ей сердце. Когда Анаис попросила Уоллингфорда и Вэлери запереть ее с Линдсеем в бывшей оранжерее, ей казалось, она знает, с чем имеет дело. Теперь она не была в этом так уверена.

– Мне необходим опиум, – произнес Линдсей дрожащими губами. – Эта потребность пронзает мое тело, сейчас я дрожу и ощущаю этот дым носом. – Словно в подтверждение своих слов он громко засопел. – Я больше не управляю опиумом, Анаис. Он управляет мной. Я должен употреблять его.

– В таком случае борись.

Он поднял на нее глаза, сиявшие от слез.

– Ты должна уйти.

– Я не уйду, Линдсей. Я тебе обещала.

– Почему ты так поступаешь, когда ничего, ничего важного в моей жизни уже не осталось? – взревел Линдсей. Вскочив с дивана, он принялся мерить комнату шагами, мечась, словно зверь в клетке. – Почему вынуждаешь меня бороться, когда не осталось того, ради чего стоило бы жить?

– Что ты имеешь в виду? Впереди у тебя полноценная, насыщенная жизнь. Блестящее будущее в сфере финансов и парламенте, работа ради того, чтобы сделать страну лучше, усовершенствовать ее для тех, кому не повезло родиться аристократами, как нам.

– Ну как ты не понимаешь, – продолжал бушевать он, – что единственное, ради чего у меня, возможно, получилось бы бросить, – это любовь к тебе? Это ты, только ты…

Между ними повисла напряженная тишина.

– Не стоит останавливаться ради меня. Брось ради себя самого, Линдсей.

– Я не могу. Не могу сделать это прямо сейчас, Анаис. Знаю, у меня нет ни малейшего права говорить это тебе – только не после того, что я натворил, – но правда заключается в этом: единственное, что, возможно, помогло бы мне выйти из тьмы, – это шанс, что в конце туннеля я смогу встретить тебя, ждущую меня там, на свету.

Анаис сжала ладонями лицо Линдсея, заставив посмотреть ей в глаза:

– Я буду там, Линдсей. Клянусь тебе, я буду там, я буду ждать тебя.

* * *

Линдсей чувствовал себя так, будто кости вот-вот вырвутся из плена державшей их кожи. Он потел, зевал, все тело было усеяно противными мурашками. И еще эти спазмы – боже милостивый, все внутри словно переворачивалось вверх дном, а острая боль постоянно напоминала о том, в чем он так отчаянно нуждался.

Неугомонный, терзаемый страданиями, Линдсей не мог обрести покой ни на мгновение. В сознании судорожно метались мысли, каждый раз возвращаясь к одному – неудержимой тяге к опиуму.

– Расскажи мне, как это обычно происходит, – попросила Анаис.

Она зарылась пальцами в его волосы, причесывая непокорные пряди, и Линдсей закрыл глаза. Его голова покоилась на коленях Анаис, он держался как можно ближе к любимой, пытаясь преодолеть неуклонно возрастающую потребность в опиуме.

– Это состояние достигнет пика примерно через три дня, – пробормотал Линдсей, стараясь не думать об ожидающем его аде. – Это будет не самое приятное зрелище, Анаис. Сейчас я жалею о том, что повел себя так эгоистично. Тебе не стоит оставаться здесь.

– Не говори глупостей, – прошептала Анаис. Она потерла его виски круговыми движениями, чтобы немного успокоить, и предложила: – Почему бы тебе не попытаться уснуть, Линдсей? Я буду здесь всякий раз, когда тебе понадоблюсь.

– Ты нужна мне сейчас, – промолвил он, чувствуя, как очередной приступ боли сжимает все внутри, так сильно, что слезы невольно льются из глаз. – И все же я боюсь того, что могу сотворить. Я не обходился без опиума много лет, Анаис. Я… я даже не знаю, кто я без него.

Линдсей сжал ее кисть своей дрожащей рукой. Анаис успела принять минеральную ванну, искупавшись в мыле с ароматом жасмина. Ее кожа была мягкой, благоухающей, и он приложил ее ладошку к своей груди, сжимая так крепко, что кожа могла покраснеть. Потом он водил по тонким венам на руке Анаис, наблюдая, как ее пальцы переплетаются с его пальцами.

– Ты можешь выдержать это, Анаис? – спросил Линдсей, ища ее глаза своими. Он плакал, слезы беззвучно струились по его щекам. – Боже, можешь ли ты вынести все это, видеть меня таким, ничтожным, слабым?

Она смахнула слезы Линдсея и еще крепче, не дрогнув ни на мгновение, с незыблемой силой сжала его руку:

– Я верю в тебя, Линдсей.