Инферно Габриеля - Сильвейн Рейнард

— Лучше бы их у нас не было, — прошептала она. — Жаль, я не пришла в твою жизнь без единого шрама.

Габриель печально вздохнул:

— Тебе нравится живопись Караваджо?

— Очень. Больше всего я люблю его «Принесение в жертву Исаака».

— А мне всегда нравилось «Уверение Фомы». У Ричарда в кабинете есть репродукция. Сегодня я смотрел на нее.

— Эта картина… странная она какая-то.

— Ты права. Воскресший Иисус является Фоме, а тому нужно вложить перст в рану Спасителя, чтобы удостовериться. Какой глубокий смысл.

Джулия не впервые слышала о глубоком смысле этой картины, но ни раньше, ни сейчас не могла его постичь. Спорить с Габриелем ей не хотелось, и она просто промолчала.

— Если ты будешь ждать, пока исчезнет твой шрам, то можешь прождать всю жизнь. Шрамы никогда не исчезают бесследно. Это я понял, глядя на картину Караваджо. Шрамы могут зажить, и мы можем забыть о них на некоторое время. Но они не исчезают бесследно. Даже Иисус не смог избавиться от шрамов, — добавил он. — Если бы я понял это лет десять назад, то многое было бы по-другому. Я бы не доставлял огорчения ни Грейс, ни всем остальным. Если бы эгоизм не застилал мне глаза в этом году, я бы не посмел так обращаться с тобой в сентябре и октябре. — Он прокашлялся. — Я только надеюсь, что ты простишь мне шрамы, которые я оставил в твоей душе. Их много.

Джулия крепко обняла его и поцеловала:

— Я давно простила тебя, и не только за эти шрамы. Давай не будем больше говорить о них.

Некоторое время они лежали молча, потом Габриель все же решился спросить, как прошла ее встреча с отцом.

— Он плакал, — смущенно ответила Джулия.

Габриель едва не подавился. «Том Митчелл плакал? Не верю».

— Сначала он начал ворчать на меня за учиненный в доме разгром. И тогда я подробно рассказала ему, как все происходило, пока не подоспел ты. Потом рассказала, как унижал и оскорблял меня он. И тут мой отец заплакал. На глазах у всех посетителей ресторана. — Джулия покачала головой. — В общем, я тоже не удержалась.

Габриель откинул ей волосы, чтобы лучше видеть ее лицо.

— Прости.

— Я рада, что поехала с ним на обед. Я наконец смогла сказать ему все. А он слушал. Возможно, впервые в жизни он прислушивался к тому, что говорит ему дочь. По крайней мере, он пытался меня услышать, а это уже большой шаг… А потом мы говорили о тебе. Отца интересовало, давно ли мы встречаемся.

— И что ты сказала?

— Сказала, что мы знакомы давно, но очень долго не виделись. Еще я сказала, что ты… мне нравишься. Рассказала, как много ты успел для меня сделать.

— А ты рассказала отцу, какие чувства у меня к тебе?

Джулия слегка покраснела:

— В подробности я не вдавалась. О Флоренции вообще умолчала, но сказала, что я тебе нравлюсь.

Габриель нахмурился:

— Сказала, что ты мне нравишься? Неужели, Джулианна, тебе больше нечего было сказать?

Джулия пожала плечами:

— Он мой отец. Для него все это сентиментальная чушь. Его волновало, покончил ли ты с наркотиками, перестал ли ввязываться в драки и буду ли я у тебя единственной женщиной.

Габриеля передернуло.

Джулия стиснула его в своих объятиях.

— Я сказала ему, что люди меняются, что теперь ты образцовый гражданин, а со мной обращаешься как с принцессой. И еще добавила, что не заслуживаю тебя.

— Ну зачем же врать? — усмехнулся Габриель, целуя ее лоб. — Это я не заслуживаю тебя.

— Чепуха.

Они еще немного повыясняли, кто кого недостоин, перемежая свои аргументы поцелуями. Потом Габриель снял очки, погасил свет и сказал, что хорошим девочкам и не слишком хорошим мальчикам пора спать.

Он погружался в сон, когда услышал шепот Джулии:

— Я люблю тебя.

Он не ответил, думая, что эти слова она произнесла во сне. Джулия тихо вздохнула и закрыла глаза, собираясь перевернуться на бок. И вдруг его рука обняла ее за талию и крепко прижала к груди:

— Джулианна Митчелл, я тоже тебя люблю.