Леди в бане - Виктор Рябинин

– Затмевающий солнце! – остановил его на полпути голос вошедшего во дворик евнуха. – Доставлена новая наложница Гюльчёдай. Не изволите ли взглянуть на товар?

Этот бесстрастный голосок служителя гарема, кастрированного ещё в колыбели, вернул шейха к государственным делам. Он широким жестом удалил челядь и, не показавших всю программу, лицедеев со двора, а сам вернулся в исходное состояние.

Со стоном распахнулась калитка, и младший кастрат за руки приволок очередную невольницу к господину пустынь. Для этого скорбного свидания Гюльчёдай была обряжена в новый, подбитый мехом, халат, шальвары из бархата и расшитую бисером чадру.

– Оставьте нас! – приказал евнухам шейх. – И передайте высокому дивану, что я буду занят почётным делом улучшения породы моего народа.

Прислуга, сгибаясь в поклоне, удалилась, а изувер, поправ восточные приличия и не спросивши о здоровье близких у девушки, сразу устремился к ней, потрясая развратным чревом. Его потные руки и наглые глаза бесцеремонно проникали под чадру, надеясь, что этот персик послужит украшением любого достархана.

– Гюльчёдай! Обнажись телом перед лицом господина, – слюняво прохрипел Абы-с-Кем и повалил бедняжку на смрадное ложе.

Восточная женщина, не привыкшая прекословить, покорно разлеглась на подушках, но не спешила выполнить волю разнузданного хозяина положения.

Тогда владыка близлежащих пустынь и барханов в бешенстве сорвал с девушки чадру и остатки одежды и обмер, увидев совершенство очередного творения Аллаха. Даже блудливый огонь нечистого желания померк в его тучном теле пред ясным пламенем небесного костра голой красоты.

А луноликая лежала с закрытыми очами и плотно сжатым бутоном пунцовых уст. И лишь ресницы трепетали нежными крыльями бабочки-капустницы, являя безграничные возможности женского организма.

Смоляные косички, источавшие запах хны, разметались там и сям по двум, ещё не вполне созревшим, райским плодам её груди. Эти два, разошедшихся и отвернувшихся друг от друга телесных конуса, печально никли и выжимали невольную слезу у шейха своей беззащитной покорностью судьбе. Но Ненасытный быстро взял себя в руки привычной заботой опекунства над незрелой молодёжью и отроковицами знойных широт.

А тело восточной богини, сравнимое ароматом и негой с лилией, трепетало в предчувствиях мерзоблудного насилия, и по впадине живота, по его бархатной и упругой поверхности, сбегали к завязи пупка, торопясь и обгоняя одна другую, прозрачные капельки пота, полные страха и униженного достоинства человека, хотя и женского пола.

И вот тут, с хищным безумием в глазах, шейх бросился на колени у разомкнутых ног юной девы, а его алчущий взгляд, разящим жалом осы, впился в трепетное и алое соцветие между ними, безупречно выкатанное ещё в нежном детстве от первого пушка срамной растительности. Эта обнажённая девичья гордость, созданная прихотливой фантазией излишне усердной природы, своими неплотными створками влажной раковины и пробившимися между ними розовыми лепестками источала тонкий мускусный аромат, принятых благовонных ванн, и вытравляла запахом остатки сознания из головы шейха. Толкая его к свершению привычного акта полового вандализма.

И тогда эль Бесалом Абы-с-Кем, издав шакалий рык, бросился на девушку, придавив её своей тучной тяжестью, а она, обвив его тело робкими руками, всадила в спину насильника, припрятанный в складках халата и доставший до чёрствого сердца, обоюдоострый кинжал.

Так было положено начало феминистскому до крайности движению жительниц этой части Востока. Юная мстительница, мечтавшая о лучшей доле в кругу моногамной семьи, чей светлый облик и до сей поры реет над барханами, своим безоглядным подвигом неумолимо приблизила розовый рассвет белого солнца над однообразием дикой пустыни.