(не)хорошая девочка - Джина Шэй

— Ты мне покоришься, — он говорит возмутительно спокойно и смотрит на меня абсолютно так же. Ничего нет в его взгляде кроме этой снисходительности. А мне, мне назло самой себе, сейчас снова порывающейся замереть столбиком от восхищения тем, КАК он это сказал, хочется взбрыкнуть. Что он о себе возомнил?

— Нет!

Наконец-то во мне просыпается афанасьевское упрямство. Вот только толку от него чуть. Спорить с Дягилевым — только нарываться на неприятности. Жаль, что понимаю я это запоздало. Когда уже влипаю в очередной акт этого марлезонского балета.

— Нет? — Два движения, и чашка с кофе уже торчит в подстаканнике рядом с водительским креслом, а я снова оказываюсь на спине, снова подмята тяжелым телом Дягилева, и снова упираюсь ладонями в его плечи.

— Нет? — Самое обидное в том, что он даже не разозлен моим возражением, он надо мной смеется. Смеется и сейчас, прихватывая мои руки за запястья и прижимая их к коже автомобильного сиденья над моей головой.

— Нет? — Обжигает дыханием мои губы, а потом таранит их языком. Нагло, бесцеремонно, жадно. Так, что становится сложно дышать.

Мой мир звенит весь, от горизонта до горизонта. Протяжным, гулким, оглушительным звоном. Почему я ему отвечаю, ну почему-почему-почему? Но я отвечаю. Так жадно ловя его губы своими, будто и не тряслась от прикосновений Вадима еще полчаса назад. Не хочу, чтобы он прекращал меня целовать. Совсем не хочу…

Интересно, а чего я боялась на самом деле? Того, что он принудит меня к сексу, или к тому, что из меня полезет вот эта вот до отвязности распущенная девка, что сейчас извивается в руках малознакомого мужика. А я извиваюсь… И постанываю от возбуждения как дешевая проститутка.

Мозги? Боже, какие к черту мозги! Выходной у них! Умерли!

Он — мой шторм, моя бездна, к дну которой я лечу тяжелым камнем. И у меня нет объяснений, почему все так, ведь так со мной никогда в жизни не было.

— Ну же, давай, скажи свое “нет” еще разик, зайка, — шепчет мне это исчадие ада, скользя своими губами от подбородка к уху. Ловит мочку, прикусывает, заставляя вскрикнуть от этой легкой, но такой сладкой боли.

И это у меня получается вместо “нет”? Позор-то какой… Вот только мысль эта, про позор, не удерживается в голове, исчезает, растворяется под натиском горячих губ и щетинистой щеки, трущейся о мою кожу.

— Кричи, милая моя, кричи. — В его хриплом шепоте одно только удовлетворение. — Ты будешь кричать еще громче. Это я тебе обещаю.

У меня был целый один секс в моей жизни — несколько часов назад, с Сережей. И нет, у меня не кружилась голова, меня не иссушал душный голод, я не чувствовала, будто вот-вот взорвусь. Это было… Ну просто было. И я пытаюсь вспомнить про тот секс, с мужчиной, который долго за мной ухаживал, пытаюсь удержать себя в рамках правильного, но работает наоборот, мне хочется узнать, как оно бывает по-другому. И хочется больше этих жестоких рук, что сейчас стискивают мои бедра до боли, и больше этого длинного языка, и… Всего Дягилева я сейчас хочу больше.

Черт возьми, я выпила всего одну чашку кофе с коньяком, а по уровню опьянения кажется, что минимум — канистру.

Наверное, я просто устала, наверное, слишком долго не ела, слишком много нервничала сегодня. Соня Афанасьева — человек тысячи оправданий. Но меньше чем тысячей я сейчас не обойдусь. Как вообще оправдать то, что происходит?

Что ты там говорил, Сереженька, как меня называл? Шлюшка-потаскушка? Вот, кажется, именно ею я сейчас и стану.

— Вадим Несторович, дэпээсники тормозят. — Голос водителя Дягилева звучит для меня как выстрел над ухом.

Твою ж мать, вся эта хрень происходит еще и при ком-то!

Очешуеть можно, насколько я сегодня неадекватная… Интересно, это все кофе с коньяком или коньяк с кофе? Не знаю, но этот странный кумар не оспускает меня до конца, вопреки постучавшейся из-за стены реальности. Я явственно ощущаю — некой части меня жаль, что нас с Дягилевым прервали. И плевать-то ей на того водилу.

Жесть какая! Можно мне вытрезвина? Срочно! Вопрос жизни и смерти, просто!

— Охренели они там, что ли? Не видят моих номеров? — недовольно шипит Вадим и садится, рывком подбирая упавший с сидений плед, чтобы набросить его на мои ноги.

— Нехрен кому попало пялиться на моих заек, да? — шепчет он едва слышно, обращаясь ко мне, а я вспыхиваю еще сильнее.

— Там молодой какой-то сержант, — скептично замечает Боря, уже съехав на обочину. — Может, и не знает ваших номеров.

— В инструктаж пусть выписывают, — раздраженно бросает Вадим, а дорожный инспектор в яркой желтой жилетке козыряет и стучит в водительское стекло.

Дягилев нашаривает под пледом мое колено и сжимает на нем пальцы. Мне кажется, что я загорюсь уже от этого прикосновения. И во взгляде его по-прежнему читается: «Ну же, зайка, скажи мне уже свое «нет»».

А я бы и рада, да у меня не получается…

У сержанта ДПС чудная фамилия Нычко, и он проводит довольно стандартную процедуру “подышите в трубочку — покажите документы на машину”. Боря действительно не употреблял свой коньячный кофе.

— Предъявите багажник к досмотру? — продолжал наседать сержант.

— А знаете, предъявим, — с искренним весельем откликнулся Дягилев и отстранился от меня.

Нет, он не походил на человека, который был не в курсе, что без понятых досмотр багажников вообще-то не делают. Но судя по многозначной улыбке, у него там было что-то интересное, чем он явно хотел «порадовать» молодого сержанта. Или удивить? Шокировать? Я бы поставила на последнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дягилев выскакивает из машины. А я придвигаюсь ближе к приоткрытой двери, жадно дыша холодным ночным воздухом, пытаясь выдохнуть и чуть-чуть придти в себя.

Что со мной вообще происходит?

Чем дальше — тем паршивей я себя ощущаю. Сейчас машина тронется с места — и я снова останусь в плену Дягилева, причем очень добровольном плену, судя по тому, как реагирует на него мое тело. Гребаные гормональные реакции. Вот нет бы к мозгам прислушиваться, нет — теку как сучка от прожженного ходока. У него таких, как я, воз и маленькая тележка. С верхом груженые.