Дом с фиалками - Надежда Нелидова

Покричит, а потом выйдет замуж. Она ведь такая хорошенькая, быстрая, миниатюрная. Родит себе другую девочку… Сладчайшие, горючие слезы увесисто шлёпаются в раскрытую тетрадь.

А сцену с вносом тела мама как-нибудь перетерпит. Альке ведь тоже придётся потерпеть. Упасть с 10-го этажа – это, наверно, ужасно больно.

Она давно присмотрела единственную в их микрорайоне 10-этажную башню. Она считается элитной, но там точно (Алька проверяла) нет консьержки и сломан кодовый замок на входной двери. А лестничные площадки удобно выведены наружу, на открытые балконы. Встать на перила, оттолкнуться…

Какая чушь, когда в фильмах, срываясь с большой высоты, люди верещат как резаные поросята. Тут не то, что для крика – наверно, для вздоха воздуха не хватит. Или, наоборот, его бывает так много, что разрывает легкие, сердце?

Алька с детства до дурноты боится высоты. Однажды, чтобы доказать дворовым ребятам, что не трусиха, влезла на сарайчик. И сразу сообразила, что самостоятельно спуститься не сможет никогда в жизни. Выползла на самую середину крыши и лежала, распластавшись как лягушка, до глубокого вечера – пока мама не пришла с работы, пока дворник не принес лестницу…

Позавчера в школе репетировали танец к балу 8 марта. Альке в пару попался симпатяга Андреев. Кажется, он единственный в новом классе не травил Альку.

И вот этот Андреев, когда взволнованная, раскрасневшаяся Алька взяла его за руку, он вскрикнул и с отвращением эту руку выдернул. И начал брезгливо вытирать её о штаны, приговаривая:

– Фу! Мерзкая, сальная, потная, склизкая ручонка! У кого-нибудь есть средство от жира отмыть руку?!

Это была чудовищная неправда: руки у Альки всегда были горячие и сухие. Но весь класс окружил их и покатывался со смеху. Андреев горделиво оглядывался и только что не раскланивался налево-направо, как популярный артист, сорвавший аплодисменты.

Хватит. Бессмысленно ждать от жизни чего-то хорошего.

«Не понимаю, отчего люди так боятся смерти? Убивает-то нас жизнь, – строчит Алька в дневнике, на котором для конспирации выведено «Тетрадь по географии». – Да ещё, бывает, как долго и изощрённо убивает, жестоко и больно. А смерть жалостливо освобождает от боли. Она терпеливо и гостеприимно ждёт нас всяких: добрых и злых, тупых и умниц, красивых и уродов, толстых и худых. Она любит всех.

Жизнь мучает до последнего. До последнего жадно, хищно вцепляется, впивается в человека, не хочет отпускать. Жизнь – как надувшийся комар, как присосавшийся вампир, питающийся тёплым телом и кровью.

Потому что не будет тела – не будет и её, жизни. Не воображайте: жизнь борется не за вас, а за себя, любимую».

Алька перечитывает концовку и остается довольна. Дневник будет лежать на краю стола открытым. Это вам не слезливые пошлости: «В моей смерти прошу винить…»

Дневник сам за неё всё скажет.

– Ну и как? – один из парней выразительно указал взглядом на снятые с руки и положенные на стол часы с мигающими, издевательски прыгающими изумрудными циферками. – Время выходит, мастер, мы ждем.

Хозяин квартиры, низколобый Гризли – в его сторону смотрели четыре парня – покачивался, оседлав спинку кресла, о чём-то раздумывая.

– Вы проигрываете, мастер. Мы ждём, – напомнил ему тот же жёсткий, насмешливый голос. – Через пятнадцать минут амазонка должна доверчиво звонить в нашу дверь. Иначе… – парень, ухмыльнувшись по одной им известной причине, переглянулся с друзьями. Гризли тоже хорошо была понятна эта ухмылка, потому что он вдруг побледнел. Шут Гороховый мстительно заржал.

… Время от времени в размеренной, как ход напольных часов, жизни компании точно происходил сбой. Точно что-то чёрное, бес безумия вселялся в угловую квартиру на 10-м этаже. И тогда каблуки ни с того, ни с сего с размаху яростно пинали в огромный экран телевизора, на дорогой ковёр летели плевки, на зеркале царапались перочинными ножиками дикие, чудовищные слова-изрыгания.

Они, недоумевая, тоскуя, не в силах понять и справиться с собой, хулиганили, как подъездные дешевки – эти эрудированные парни, с иголочки одетые, умницы, судя по разговору. Нынче бес овладел ими с силой в десять, в сто раз больше обычного.

А внизу, как всегда, буднично бегала девушка. Взгляды пяти изнывающих парней, то и дело подходящих к окну – точно их сегодня туда магнитом тянуло – скрестились на ней, в конце концов.

И тогда из кухни была принесена коробка спичек. Высыпали пять штук. У одной спички торопливо, вздрагивающими пальцами, была отломлена серная головка…

Её и вытащил Гризли.

И он вдруг встал, чуть не бегом бросился в прихожую. Порылся в кармане пальто и вернулся со старым телеграфным бланком. Присев на подоконник, он изучил то, что было написано на бланке и, приподняв бровь, аккуратно подчистил ногтём штамп в левом верхнем углу. Потом вспрыгнул на подоконник, высунул руку в форточку как можно дальше, и очень осторожно выпустил бланк. Приложил к глазам трубу и пронаблюдал до конца за его падением – вечер был морозный, с небольшим, но всё усиливающимся ветерком. А дальше и смотреть не стал.

– Восемь минут, – объявил он оживлённо и возбуждённо потер озябшую красную руку. – Через восемь минут она будет здесь. Хорош морозец, градусов пятнадцать будет. – Он тотчас превратился во властного и уверенного хозяина дома, в Гризли.

Спустя некоторое время загрохотали дверцы лифта. В дверь неуверенно позвонили и притихли, вслушиваясь.

На пороге стояла низенького ростика румяная девочка, похожая на медвежонка. От неё вкусно пахло морозным воздухом. Увидев молодых, модно одетых парней, жадно её разглядывающих, она смутилась.

– Вот телеграмма, – пробормотала она, протягивая бланк. – Указана ваша квартира. Тяжело больна чья-то тётя… Заверено врачом… Наверно, почтальон нечаянно выронил…

– Ну, конечно! Ох уж, эти мне тяжелобольные мнительные тётушки! – подскочив, с готовностью подхватил Шут Гороховый. Он с шутовски преувеличенной осторожностью закрыл дверь за спиной девушки, повернул и спрятал в кармане ключ. – Уж эти мне почтальоны-растяпы! Маэстро, вы – гений, – подобострастно причмокивал он. – Девушка, раздевайтесь, проходите. Ведь мы с вами давно уже знакомы – заочно, визуально, так сказать… Да раздевайтесь же. Куртку сюда.

Девушка недоумённо щурилась, смешно вертела головой.

– Для начала потанцуем с вами, вы не возражаете? – Шут Гороховый ужом вертелся.

Она, отступая от него в середину комнаты, испуганно теребила пушистые варежки.

Четыре парня сидели полукругом у стола и с любопытством следили за развитием событий. Без умолку трещавший, извивающийся, возбуждённый Шут Гороховый не казался ей столь опасным, как те четверо, что сидели и молчали.

Когда девочка лезла в сугроб за телеграммой, отряхивала её, поднималась в зеркальном лифте на 10-й этаж, у компании не было какой-либо определённой цели. И когда она вошла, было только весёлое, насторожённое в ожидании любопытство котят, трогающих мягкими лапками пойманную мышь: что из этого можно придумать? Режиссёром должен был выступить Господин Экспромт.