Ненавижу тебя любить - Анна Веммер

— Ты меня шантажируешь?

От взгляда, которым я одаряю бывшую, иным становилось плохо. Но она только вздрагивает, но не двигается с места. Я вижу в глубине ее глаз дикий страх, она прекрасно понимает, на какую опасную дорожку ступила, но все равно упрямо идет вперед. И… это качество тоже становится сюрпризом. Приятной приправой к изысканному блюду, потому что иметь сильную девочку очень приятно.

— Я предупреждаю. Ты загоняешь меня в угол. Я прошу немногого: общения с Машей. На твоей территории, если тебе угодно. Мое отсутствие в жизни дочери меня не устраивает. И я готова драться с тобой до последней капли крови! Я пойду не только в газеты и на сайты, я продам эту историю на какой-нибудь идиотский канал с передачами для домохозяек. Я устрою тебе травлю по полной программе, я клянусь, Володя, мне терять уже нечего. А тебе — очень даже есть.

Я поднимаюсь из-за стола и направляюсь к Ксении. Шаг за шагом… медленно, неспешно, растягивая момент предвкушения.

— Вообще ход хороший. Креативный такой. С изюминкой. Даже, я бы сказал, интереснее, чем похищение. Но глупенький, очень глупенький и наивный. Крупный портал, говоришь? Как думаешь, сколько мне будет стоить то, что твой пост испарится, словно его и не было, в течение часа? Хочешь поспорить, что я это устрою? Газеты? А как считаешь, если я заплачу им за другую историю, в которой ты, опасная для окружающих, имеющая зависимости, женщина, пыталась украсть ребенка?

— Ты не посмеешь!

— Ну да, конечно. Я же святой. Никогда никому гадостей не делал и всегда играю честно.

Она отступает, глядя снизу вверх, как кролик на удава. Прижимается спиной к окну и нервно сглатывает — всегда боялась темноты. Ее страх как наркотик, я опираюсь ладонями на стекло и не пускаю ее из клетки своих рук. Близко, так близко, что можно почувствовать тепло ее тела. Вдохнуть запах вишни и поймать прерывистое дыхание.

— Боишься высоты? Она так близко… тебя от нее отделяет тонкое стекло. Или меня боишься больше? Давай, Вишенка, решай, потому что от твоего ответа зависит то, что я сейчас с тобой буду делать.

Ее голос звучит хрипло и грустно:

— С высотой все хотя бы кончится быстро. А ты будешь мучить меня бесконечно.

Ни следа от той стервы, что еще недавно пыталась брать меня на понт. Кажется, что еще несколько мгновений — и она сама подастся навстречу, прижмется к моей груди и попросит защиты. Как просила, как умоляла, чтобы я остался в номере вшивого отельчика в самой заднице мира.

Я не могу заставить себя произнести ее имя. Даже мысленно произношу его с трудом и только Ксения, как будто форма имени на что-то влияет. Как будто если я хотя бы подумаю о ней как о Ксюше, снесу к херам все, что очень долго выстраивал.

— Пятница.

— Что?

— Ты сможешь видеться с Машей по пятницам. Забирать ее из садика и возвращать домой к восьми. При одном условии…

Она, кажется, сначала не верит мне, потом — своему счастью. Это не глаза, это целый океан эмоций: от недоверия до осторожной радости.

— Каком условии?

Я медленно веду кончиком указательного пальца по ее щеке. Прикосновение отзывается внутри сладкой болезненной неудовлетворенностью.

— Ты ведь все поняла, Вишенка. Все прекрасно поняла.

— Я хочу, чтобы ты сам мне все озвучил. Хочу, чтобы ты услышал сам себя.

— Хочу тебя трахнуть.

Она смеется. Я настолько не ожидаю такой реакции, что несколько секунд стою, оцепенев. Что смешного я сказал?

— Никольский, ты свихнулся? Мы были женаты! Ты мог… у тебя был чертов карт-бланш на секс со мной!

— Ну не знаю… помнится, кто-то психанул и ушел, когда я предложил поразвлечься.

Я понимаю, что перегнул палку, но отказаться от своих слов уже не могу. Эмоции в этой девушке меняются со скоростью звука, и сейчас в ее глазах нет ничего, кроме всепоглощающего страха, приправленного неосознанной мольбой. Мне хочется до крови прикусить себе что-нибудь, чтобы боль отрезвила, избавила от этого выматывающего душу взгляда, но я стою и молча смотрю на нее.

— Ты же не… Вов… ты не можешь… нет, погоди, стой… я так не могу. Я не могу…

— Что?

— То, чего ты от меня тогда хотел. Ты же не заставишь меня быть… с кем-то еще?

— Почему нет? Неужели тебе никогда не хотелось попробовать с двумя мужчинами? Или с девушкой? Говорят, ощущения совсем другие. У меня на примете есть…

— Хватит! — Ее голос срывается на крик, она с силой зажимает мне рот и утыкается лицом в грудь. — Хватит! Я не хочу это слышать! Я не хочу знать, во что ты превратился! Ты же… ты же отец. Ты должен Машку защищать… даже близко ее не подпускать к этой грязи, ты же обещал!

Она поднимает голову, хмурится сквозь слезы, и меня вдруг охватывает странное желание: чтобы они пролились на щеки, чтобы можно было стереть их руками.

— Вовка…ты победил, я больше не могу, у меня нет сил, ты хочешь, я уйду? Совсем уйду, исчезну навсегда, только помоги себе… тебе легче будет, если я исчезну? Скажи мне, как тебе помочь… я… я не знаю, я запуталась… Вов, я так Машку люблю! Ты не представляешь! Но ты же для нее пол мира… поговори со мной… в последний раз поговори, если скажешь, я уйду, я жить без вас не могу, но я так устала. Мне так страшно, Володя! И за тебя, и за нее, я как в аду живу, понимаешь? Ты мне скажи, тебе станет легче? Хоть немного? Ты сможешь Машку защитить, если меня не будет?

«Меня не будет». Она говорит так, словно ее не будет не в моей жизни, а вообще, и меня пугает оттенок отчаяния в этой фразе. На секунду я готов рассказать ей все, попытаться объяснить, в глупой и наивной надежде, что действительно станет легче, но на самом деле не станет.



— Все, — хрипло говорю я. — Успокойся. Хватит. Я пошутил, все. Никого не будет, я тебе обещаю. Только ты и я. И тогда… я бы тебя не тронул.

Ее бьет крупная дрожь в моих руках, но совсем не так, как в отеле. Я осторожно глажу проклятые вишневые волосы, и Ксения замирает, прислушиваясь к прикосновению. Удивительно, но я все еще ее хочу. Только в голове уже не откровенные фантазии о грязном сексе на диване в кабинете, а что-то совершенно мне не свойственное. Я хочу ее поцеловать, ощутить вкус соленых от слез губ, заставить забыть о страшных мыслях. Но просто стою, смотрю на ночной город и отчаянно, так, что сводит челюсть, хочу напиться.

— Ты сможешь забыть на минуту, что ненавидишь меня? — вдруг спрашивает она.

— Наверное.

— Тогда обними.

Я редко ее обнимал. В основном формально, на каких-нибудь приемах придерживал за талию. Или в постели, в те времена, когда мы еще до нее добирались. В первые годы, когда мне казалось, что я смогу полюбить женщину, на которой женился. Я так давно не держал ее в объятиях, что ощущение, будто делаю это впервые. Ксюша слишком хрупкая, худенькая, в моих руках она кажется хрустальной статуэткой.