Невольница: его добыча - Лика Семенова

Полукровка протянул руку и хозяйским жестом взял меня за подбородок, поворачивал, стараясь получше рассмотреть. Я лишь кривилась от боли.

— Наверное, ты красива... Но не теперь.

В другой ситуации я бы обрадовалась этим словам, но сейчас такое заключение не сулило ничего хорошего. Я молчала. Не было сил шевелить губами, да я и не была уверена, что имею права что-то говорить. Вопросов у меня нет, я уже давно поняла, что хорошего ждать не стоит. Мне уже почти все равно.

Полукровка отцепился от подбородка, провел темным пальцем по опухшей щеке. Я зажмурилась и затаила дыхание, чтобы стерпеть боль. Шумно выдохнула, когда он отнял пальцы.

Он это заметил:

— Плохо.

Плохо. И все равно, что именно.

Полукровка потрогал что-то у меня на лбу: может ссадины, может синяки, к счастью, я не видела себя в зеркале и не собиралась смотреть.

Он прищелкнул языком и сцепил темные руки на груди:

— Меня зовут Ларисс, я управляющий этим домом и брат твоего господина. Будешь называть меня господин управляющий. Твой хозяин велел привести тебя в порядок к завтрашнему вечеру.

Внутри все замерло и сжалось — я едва могла лежать. Я уже не вынесу. Я почти была готова броситься в ноги полукровке и умолять отсрочить.

— Но мне придется огорчить его, — Ларисс скривился, — ты в отвратительном состоянии. Скажи мне: это все он?

Я кивнула.

Полукровка поднял красиво очерченные брови:

— Что нужно было сделать, чтобы довести Адриана до такого бешенства? Он не слишком большой любитель подобных… м… развлечений.

Я молчала.

— Ну же.

Ларисс бесцеремонно сорвал подвязанные обрывки платья, оголяя мою грудь. Я смахнула его руки, и он вновь больно вцепился в подбородок. Челюсть отозвалась тупой ломотой.  Видно, это общая привычка рабовладельцев.

— Я имею полное право ударить тебя за это. Но не хочу добавлять себе же лишней работы. Вставай, — он тряхнул меня за плечо, вынуждая подняться. Пришлось подчиниться.

Ларисс сдернул остатки платья на пол:

— Повернись.

Я вновь повиновалась. Сгорала от стыда и твердила себе, что теперь нет выбора. Ларисс дотронулся кончиком пальца до багровой пятерни, оставленной на груди, провел по шее, по тому месту, где душили стальные пальцы. Его лицо посерьезнело:

—  Чем можно было так разозлить его?

Я не сдержалась:

— Чудовище не нужно злить.

Полукровка прыснул со смеху:

— Что ты сделала, прелесть моя? Ну? Отвечай мне.

Я молчала.

— Ты обязана отвечать на все мои вопросы. Я управляющий твоего господина. Ну же, что ты сделала? Или не сделала?

Я упорно молчала.

— Тебя, кажется, Эмма зовут?

Я едва заметно кивнула.

— Так что ты сделала, Эмма? — в голосе послышались жесткость, он больше не намеревался слушать капризы. Его добродушие таяло, как кусок сахара в стакане с чаем. — Я хочу слышать ответ, когда задаю вопрос. Быстрый и правдивый ответ.

Я опустила голову:

— Пыталась сбежать.

— Надеюсь, сейчас ты видишь, насколько это глупо звучит? Самые глупые слова, которые может произнести раб.

Отвечать было бессмысленно. Он все знал, просто требовал, чтобы я озвучила это вслух. Прониклась и ужаснулась содеянным. Я ужасалась лишь своим положением.

— Ты знаешь, что ждет беглого раба? Клеймо и сорок пять ударов плетью. И это лишь в том случае, если хозяин не примет решение о казни.

Я стояла, опустив голову, и молчала.

— Нет, — он покачал головой, — ты не понимаешь. Сорок пять ударов не выдерживают даже здоровые мужчины. Огромные вальдорцы. Ты понятия не имеешь об этой боли, поверь, прелесть моя. Тебе очень повезло, что ты отделалась только этим.

Я сжала зубы, и ломота разлилась по щеке: будто этот напыщенный полукровка что-то знает о той, другой боли. Я бы с удовольствием послушала, что бы он сказал, если бы ему засунули в задницу кол и провернули несколько раз. Как, не зная ни того, ни другого, он имеет право сравнивать и утверждать, что есть боль?

Он сделал несколько нервных шагов, сцепив пальцы за спиной, вернулся ко мне: