Молчание мужчин. Последнее танго в Париже четверть века спустя - Кристин Орбан

В голове у меня лихорадочно проносится: «Он ведет меня... куда? Не важно — он ведет меня».

Да, я испытываю детскую радость, когда он сжимает мне запястье. Взрослым такая радость неведома: у них работа, семья, обязанности, налоги, машина, — все это удерживает их на земле, привязывает к ней. Я же отрываюсь от нее и мчусь сломя голову, как девчонка.

Мы выбираемся из толчеи и идем, не разбирая дороги. По мере того как мы удаляемся от галереи, пространство, разделяющее нас, сужается.

Его уверенная горячая рука по-прежнему сжимает мою, и я не пытаюсь освободиться. Мне нравится надменность этого жеста.

И он это знает. По тому, как внезапно повлажнела его рука, я чувствую, что и он взволнован этим первым телесным контактом. Мое сопротивление — не более чем кокетство.

Я поворачиваю к нему голову, мои волосы оказываются у самого его лица, и он вдыхает запах моей цветочной туалетной воды.

Мы шли по улице бок о бок, ничего не зная друг о друге.

Я не знала ни его голоса, ни его имени и могла только догадываться о его намерениях.

Никто не знакомил нас.

На вид ему было лет сорок пять, у него были темные густые волосы и волевые черты лица, на котором резко выделялись морщины. Он был одет без особого шика — голубая рубашка, простой галстук и светлый костюм, слегка помятый, — это заставляло предположить, что со вчерашнего дня он не заходил домой переодеться и что он об этом сожалеет, судя по тому, как он время от времени слегка проводил рукой по лацкану пиджака. Он выглядел как настоящий мужчина, открытый и бесхитростный. В детстве он, должно быть, носил короткие шорты, лазал по деревьям, играл в гоночные автомобильчики и в футбол, дразнил девчонок.

Я все еще не слышала его голос.

Когда же он, наконец, заговорит? Мы даже не поздоровались, даже не обнялись — по сути, мы друг друга не знали.

Я:

— Меня зовут Идиллия.

Конечно, имя было вымышленным, но подходило мне, как перчатка.

Он смотрел на мои загорелые плечи, не зная, какое солнце их ласкало; он смотрел в глубину моих глаз. Заметил ли он, что я изменилась за эти три года? У меня на лбу появились легкие вертикальные складочки, а когда я смеялась, в уголках глаз появлялись морщинки. Я с этим смирилась. Он не мог знать этого выражения лица — наша встреча была недолгой, и у меня не было времени выразить свою радость. Он пристально рассматривал мой нос, рот — особенно рот — и чем дольше он на меня смотрел, изучал меня, тем сильнее меня охватывало желание ему понравиться и тем сильнее я сомневалась в себе.

— А вас как зовут?

Никакого ответа.

Странно.

Мы шли. Он по-прежнему держал меня за запястье, моя рука была напряжена — ничего общего с будущими любовниками, которые прогуливаются по тротуару, заигрывая друг с другом. Он вел меня, уверенный в том, что я не буду сопротивляться — вот и все.

Его обручальное кольцо впивалось мне в руку. Значит, он женат?

Внезапно он остановился и выпустил мою руку. Она болела. Я стала растирать ее, и он улыбнулся.

Теперь, когда наши тела не соприкасались, вдали от толпы, стоя под одним из тех деревьев, которые каким-то чудом растут среди асфальта, мы, возможно, могли бы поговорить?

Я повторила: «Как вас зовут?»

Он словно не услышал. Он сказал:

— Если мужчина не видел женщину так долго, это еще не значит, что он не думал о ней...

Это были первые слова, которые я от него услышала.

— Вы думали обо мне?

Он не ответил.

Он изучал меня. Мужчины хорошо умеют молчать, но не могут помешать своим глазам говорить. Его глаза действовали на меня сильнее любых слов.

И вот я сказала ему то, что он хотел услышать: что я живу недалеко отсюда, и другие, гораздо более рискованные вещи. Я назвала свою фамилию и адрес, а также номера телефонов — городского и мобильного. Я сказала ему все. Предоставила все возможности отыскать меня.

Он не удивился — я всего лишь ответила на его немой вопрос. Резким движением вскинул руку, едва не задев меня по лицу, и быстро взглянул на часы.

Он что, собирается пойти ко мне?

Ни единого слова. Он лишь едва заметно покачал головой в знак отрицания. Он отклонял приглашение, которого добился.

Он мог хотя бы соблюсти приличия — например, сказать, что сожалеет, но вынужден удалиться; что он часто думал обо мне, целыми днями напролет; что искал меня во всех парках, на всех улицах, что выкрикивал бы мое имя с Эйфелевой башни, если бы только его знал. Он мог бы сказать, что однажды потерял меня в этом городе, но больше никогда не потеряет. Но для этого ему пришлось бы прибегнуть к словам, составить одну-две фразы. Заговорить!

Он сказал только:

— Завтра.

— Завтра?

Я даже не была уверена, что правильно расслышала — так тихо он говорил.

Я уже собиралась добавить: «До завтра еще далеко», но он помешал мне, приложив указательный палец к моим губам:

— Тс-с...

— Что это значит?

— Просто «тс-с».

— Но почему?..

Я сделала еще одну попытку:

— Скажите хотя бы, вы любите шоколад?

Почему я задала ему этот дурацкий вопрос? Потому что он собирался уходить, а мне хотелось его удержать.

Он улыбнулся и повторил:

— Тс-с...

Это значит — молчание?

Итак, пароль был произнесен.