Генри и Джун - Анаис Нин

— Скольким я обязан тебе! — восклицает он.

А я думаю про себя: «Скольким ты обязан Генри!»

Сегодня я не могу избавиться от ощущения, что другая половина меня стоит в стороне, наблюдая и удивляясь. Меня бросили в жизнь совсем неопытной, наивной, и я понимаю теперь, что что-то меня спасло. Я чувствую себя достойной этой жизни, не униженной. Моя жизнь похожа на сцены из какой-то пьесы. Генри руководил мной. Нет. Он выжидал. Он наблюдал. Но действовала я, и играла роль тоже я. Совершала неожиданные поступки, которые удивляли меня саму, — например, в тот момент, когда я сидела на краю его кровати. Потом я стояла перед зеркалом и причесывалась, а он, лежа на кровати, вдруг сказал:

— И все-таки я не чувствую себя с тобой до конца раскованным.

Стремительно обернувшись, я подошла к кровати, села рядом с ним, приблизила свое лицо к его лицу. Пеньюар соскользнул с моих плеч, бретельки ночной рубашки упали, и в этом моем порыве было что-то настолько естественное, нежное, женское, что он не нашел в себе слов.

Мне кажется, когда Генри говорит со мной или пишет мне, он пользуется другим языком. Я чувствую, что он не хочет произносить то слово, которое первым приходит ему в голову, а ищет другое, более точное. Иногда мне кажется, что я привела его в какой-то запутанный мир, в новую, незнакомую страну, и он идет по ней — не как Джон, попирая и вытаптывая все на своем пути, — но с той бережностью, которую я заметила в нем с первого дня нашего знакомства. Он проникает в глубины гармонии Пруста, вкрадчивости Жида, опиумной загадочности Кокто, тишины Валери, приближается к соблазнам, прокрадывается в неизведанные вселенные. И я попадаю туда вместе с ним. Сегодня ночью я люблю его за то, как красиво он подарил мне весь мир.

Двигаясь вперед, я не могу спешить, мне нельзя. Я не стану просить Хьюго даже об одном свободном вечере. И потому открываю в Генри новые, очень глубокие чувства.

— Ты рада, — спрашивает меня Эдуардо, — что он хочет писать, работать, что он скорее возвысится, чем будет унижен?

— Да.

— Настоящий вкус к жизни ты почувствуешь, когда сможешь использовать свою власть над мужчинами, — чтобы жестоко уничтожать их.

Неужели такой момент когда-нибудь настанет?

Я рассказываю Хьюго о своем воображаемом дневнике одержимой женщины, и это укрепляет его уверенность, что все на свете фальшиво и ложно, кроме нашей любви.

— Но откуда ты знаешь, что на самом деле такого дневника нет? Откуда ты знаешь, может, я тебе вру?

— Может быть, и врешь, — отвечает он.

— Твой рассудок сейчас очень податлив.

— Позволь мне бороться, — просит он. — Мое воображение все только портит.

Я дала ему прочесть мои письма к Джун, и ему стало легче. Лучшая ложь — это полуправда. Я и сообщаю ему полуправду.

Воскресенье. Хьюго идет играть в гольф. Я машинально одеваюсь, думая, как приятно мне делать это для Генри и как противно ради этих идиотов — банкиров и телефонных королей.

Позже я оказываюсь в маленькой темной комнате, запущенной, как заброшенный чулан. Вдруг я слышу сильный голос Генри, чувствую прикосновение его губ. Такое чувство, как будто я утонула в теплой крови. Он продирается сквозь мое тепло и влагу. Медленное проникновение, пауза, рывок — я задыхаюсь от наслаждения. У меня нет слов, чтобы описать это. Что-то совершенно новое.

Когда Генри впервые занимался со мной любовью, я поняла одну ужасную вещь: Хьюго слишком велик для меня, потому-то я никогда не могла получить удовольствие и насладиться соитием, а чувствовала только боль. Не в этом ли кроется секрет моей неудовлетворенности? Я содрогаюсь, когда пишу об этом. Я не хочу зацикливаться, не хочу думать, как неудовлетворенность влияет на мою жизнь, на чувство голода. Мой голод — обычная вещь. Генри меня удовлетворяет. Я достигаю оргазма, потом мы разговариваем, едим и пьем, а перед самым моим уходом он снова берет меня. Никогда прежде я не ощущала такой полноты жизни. Это уже не заслуга Генри, просто я стала женщиной. Я больше не чувствую себя так, словно во мне живут два человека.

Я возвращаюсь к Хьюго успокоенная и радостная, и мои чувства передаются ему. Он говорит:

— Я никогда не был с тобой так счастлив.

Похоже, я перестала уничтожать его, все время чего-то требовать. Неудивительно, что я так покорна с моим кумиром, Генри. А он — со мной.

— Понимаешь, Анаис, раньше я никогда не любил женщину умом. Все остальные женщины были интеллектуально ниже меня. А тебя я считаю себе ровней.

Он тоже, кажется, переполнен счастьем, таким, какого не знал с Джун.

Тот последний день, проведенный в гостиничном номере Генри, напоминал раскаленную добела печь. Раньше так кипели только мой ум и воображение, теперь же я ощущаю жар в крови. Цельность. Удивленная, я выхожу на улицу. Стоит поздняя весна. Вечер. Думаю, сейчас я бы не испугалась смерти.

Генри разбудил во мне настоящие чувства, и я больше не ощущаю голода, не чувствую себя никчемной в этом мире. Я нашла свое место. Я люблю его, но не закрываю глаза на то в наших характерах, что сталкивает нас, то, из-за чего мы можем разойтись. Я живу только настоящим. Оно так богато, так безгранично. Как говорит Генри: «Все хорошо, все хорошо».

Сейчас половина одиннадцатого. Хьюго ушел на банкет, а я его жду. Он успокаивает себя, взывая к моему разуму. Он думает, что я все время контролирую себя, и не догадывается, на какое сумасшествие я способна. Я хочу сохранить эту историю в тайне от него, прочесть лишь тогда, когда он станет старше и, как и я, освободит свои чувства. Если я расскажу Хьюго правду о себе, это убьет его. Совершенно естественно, что он развивается медленнее. В сорок лет он узнает то, что я знаю уже сейчас. Но одновременно он станет воспринимать вещи куда менее болезненно.

Я участвую в жизни Хьюго и огорчаюсь за него, как за ребенка. Это происходит оттого, что я очень люблю его. Мне бы хотелось, чтобы он был лет на десять старше.

В прошлый раз Генри спросил меня:

— Я оказался не таким грубым, не таким страстным, как ты ожидала? Мое творчество давало тебе повод ожидать большего?

Я очень удивлена и напоминаю слова, которые написала после нашей встречи: «Нагромождение слов распалось, литература отошла на второй план». Этим я хотела сказать, что наступила пора для настоящих чувств, что напряженная чувственность его романов — одно, а то, что мы переживаем вместе, — совсем другое, реальное.

Даже у Генри, в чьей жизни было множество приключений, в общем-то, нет доверия. Вовсе неудивительно, что и Эдуардо, и мне трагически его не хватает. То было хрупкое доверие, которое мы вырастили в последнюю нашу встречу, пытаясь исправить зло, которое невольно причинили друг другу, изменить ход нашей странной судьбы. Мы легли в постель только потому, что должны были так сделать с самого начала.

Моя подруга Наташа ругает меня на чем свет стоит за идиотское отношение к жизни. «Что еще за шторы для Генри? Какие туфли для Джун? А как же ты сама, как же ты?» — все время спрашивает она. Она не понимает, как я испорчена, как избалована. Генри подарил мне целый мир. Джун поделилась своим безумием. Господи, как я благодарна тебе за то, что на свете есть два существа, которых я могу любить, которые необыкновенно щедры ко мне, хотя и не могу объяснить Наташе, в чем заключается эта щедрость! Разве она поймет, если сказать, что Генри отдал мне свои акварельные краски, а Джун подарила свой единственный браслет? И даже больше.