Ненавижу тебя любить - Анна Веммер

Меня сажают на высокий стул у барной стойки.

— Покажи ноги.

Сейчас они еще страшнее: опухли, покраснели, кровь на пальцах потемнела, а на пятке и сбоку, вдоль краешка балеток, красуются болезненные ссадины-мозоли.

— Это саботаж?

Я не понимаю, о чем он говорит, но медленно до меня доходит, что сейчас мы одни, и что с теми мужчинами бывший не знаком. Меня трясет, с такой силой, что я обнимаю себя руками и боюсь, как бы снова не грохнуться в обморок. Интересно, если я упаду, Володя вызовет скорую или снова оставит меня одну?

— Что с тобой? — хмурится он.

Даже привычная холодность слетела.

— Я просто… испугалась. Прости.

— Испугалась чего?

— Они… ну… те парни назвали твое имя, и я подумала…

— Подумала что?

Все ты знаешь, что я подумала. Все ты понимаешь, я по глазам вижу. И отражение себя я там тоже вижу. Мне стыдно, но я не хочу, чтобы он отстранился, хочу чувствовать знакомый запах, который почему-то ассоциируется с безопасностью. Я так и не вытравила в себе проклятые, вбитые еще родителями, стереотипы о том, что вот этот мужчина защитит, закроет собой от всего мира.

— Они назвали твое имя, — шепчу я снова.

— У нас Вовочек половина страны ходит. И вторая половина в анекдотах живет. Ты решила, что я позвал друзей поразвлечься с тобой? Думаешь, я на такое способен?

— Не знаю, — опускаю голову. — Мне показалось, что да.

— Я тебе обещал.

— Повтори, пожалуйста.

— Что?

Голос почти пропал, я пытаюсь говорить громче, но в легких не хватает воздуха. А смелости и вовсе никогда не было.

— Скажи, что будешь один. Пожалуйста.

Он еще ближе. Я слышу собственное дыхание, прерывистое и частое. И сердце… я над ним совсем не властна, оно живет отдельной жизнью. Я приказываю ему молчать, а оно мучает меня и мучает, целый год разрывается на части.

— Я, — бархатистый хриплый голос звучит у самого уха, щекочет кожу, — буду один. И ты будешь хотеть только меня. Каждый раз, когда я буду внутри, тебе будет очень хорошо, Вишенка. Я не насильник. Мне не нужны твои слезы и сопротивление. Я хочу тебя, мать твою, не знаю, почему, но хочу! И не собираюсь делить ни с кем. Ни один посторонний мужчина не коснется тебя, пока я не позволю, слышишь? Хватит дрожать. Это просто совпадение. Какой-нибудь мальчишник или корпоратив, на котором тоже есть Вова. Поняла?

Я киваю, пытаюсь запомнить каждое слово, и мне сейчас совершенно неважно ничего, кроме бьющегося в голове “совпадение”. Как же безумно я устала! Рядом с ним сердце рвется на части, а потом срастается — и снова рвется, и конца и края этому нет.

— Ты можешь сделать так, чтобы было не больно? — жалобно прошу я.

Ненавижу себя за слабость, но вся бравада куда-то уходит, когда я оказываюсь в его руках.

Никольский медленно качает головой.

— Только ногам.

— Это уже кое-что, — слабо улыбаюсь я.

Владимир

Пожалуй, если бы я хотел ее испугать, то не придумал бы способа лучше. Я впервые вижу в глазах бывшей такой страх. И невольно задумываюсь: а если бы те двое и впрямь были моими друзьями, смирилась бы она? Закрыла глаза и позволила делать с собой все, что вздумается, или сломалась и пожертвовала встречами с Машкой, лишь бы себя не мучить?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не уверен, что хочу знать ответ на этот вопрос, потому что от мысли, что ее коснется кто-то другой, меня начинает потряхивать. Я бы, наверное, убил кого-нибудь, если бы увидел обнаженную бывшую в руках другого мужика. Или ее, или его… или обоих к херам. Чем дольше я это представляю, тем сильнее прихожу в бешенство.

А она сидит рядом и смотрит своими огромными глазами, полными надежды. На что ты надеешься, Вишенка? Что я превращусь в принца, передумаю тебя трахать и подарю пол царства, прокатив на розовом облачке? Что сейчас поцелую — и вокруг запоют птички, а утром мы окажемся у дверей ЗАГСа?

Чудес не бывает. Я все еще не могу на нее смотреть и одновременно не в силах отвести взгляд.

Господи, что у нее с ногами! Она словно не на работе была, а ходила по битому стеклу. Сейчас она напоминает мне Машку. Дочь редко рыдает взахлеб, разбив коленку или поцарапав руку. Сидит и смотрит, ждет, когда папа пожалеет, подует на ссадинку и обнимет.

Соблазн повторить все это на Ксении нереальный. Коснуться губами раздраженной кожи, помассировать больную ножку, расслабить, превратить боль в желание. Взять ее прямо здесь, возле барной стойки, в безумной надежде, что дикая жажда внутри угаснет. Что я перестану каждую свободную минуту думать о вишневых волосах, представлять, как пухлые губки обхватывают член и горячий язычок дарит нереальное наслаждение.

— Раздевайся, — говорю я, трясу головой и отхожу к бару. — Возьми халат.

Мне надо выпить. Ксении тоже. Ужин еще не принесли, но я просил побыстрее. Интересно, она ела? Вряд ли. Так, что здесь у нас… виски, ром, кока-кола, фанта… все херня. Коньяк не хочу, хочу свежую голову, пьяный секс меня не интересует… разве что позже, ближе к утру, заключительным аккордом. Когда она устанет произносить мое имя… она ведь, как и я, избегает его. Только сорвавшись, ища защиты, называет меня, как в браке, Володей.

А я ее, мне кажется, за последний год ни разу не позвал по имени. В мыслях и то через раз. Ксения… она ступает бесшумно, босиком по холодному полу, но я все равно слышу ее. Смотрю на хрупкую фигурку в огромном халате и чувствую, как от желания сводит скулы.

— Готова?

Медленно подхожу. Она едва сдерживается, чтобы не отстраниться, но я медлю не для того, чтобы ее пугать, а чтобы успокоиться, сдержаться, не набрасываться на нее. Поднимаю руку, развязываю пояс и развожу краешки халата в сторону. Черт… оставаться бесстрастным невозможно. Я веду взглядом от ключицы до упругой груди с розовыми ареолами сосков, борясь с желанием прикоснуться к ним языком, ласкать до того момента, как они затвердеют. Спускаюсь вниз, к плоскому животу, идеальной гладкой коже ниже. Девушка тяжело дышит, стоит, закрыв глаза, и мне хочется строить иллюзии, что ее ведет возбуждение, что она сдерживает желание моих рук на себе, но на самом деле я знаю, что бывшая меня боится.