Воробышек - Олли Ро

Мышечная память сработала на опережение. Пара секунд, и я спустился вниз, притаившись за гаражом, черная толстовка надежно скрыла меня, сливаясь с ночной тенью.

РАНО!

Слишком рано они вернулись!

Двигатель заглох. Двери поочередно открылись и наружу вышли отец и Женева, тихо переговариваясь.

- И чтобы больше никаких фокусов, Женева, - холодно отчитывал ее папа.

- Ты сам настаивал, Вениамин, получилось очень символично, не находишь? - безэмоциональным тоном отвечала ему невеста.

Отец грубо развернул Еву к себе, ухватив за локоть. От сильного рывка голова девушки откинулась назад, а волосы прилипли к шее.

К ее тонкой, изящной, красивой шее прилипли мокрые волосы.

- Я не шучу, девочка! Предупреждаю в последний раз, держись подальше от Егора, хоть одно слово еще, хоть намек…

- И что? Что будет если, он узнает? Как ты вообще столько лет прожил с семьей и ни разу не прокололся? Откуда у тебя вообще сын? А мать его ты так же, как меня любил?

- Заткнись! Иначе мы можем продолжить, - лицо отца источало гнев и… как будто страх. Неужели Вениамин Гусь может бояться? Кого? Вот этой девочки?

Впрочем, за сегодняшний вечер я имел много возможностей посмотреть на отца под другим углом.

И теперь больше, чем уверен, что Еву не возили ни на какой полиграф!

- Зачем? Кажется, ты все спросил и переспросил десять раз. Доволен результатом? Простишь мне Егора? Других, как ты понял, не было.

- И не будет! Не забывайся, Женева. Я редко даю вторые шансы. Третьи не даю никогда.

- Вернешь меня на этап?

Опять этот гребаный этап! Что вообще это значит?!

- Ты знаешь, что будет, – цедит сквозь зубы отец, крепко сжимая пальцами девичье плечико, - Догадываешься уж точно. И на твоем месте я бы не испытывал мое терпение.

Бледное лицо Женевы и вовсе потеряло всякие краски. В холодных отсветах воды и бледных фонарей, утыканных вдоль дорожки, девушка отражала лишь оттенки серого и казалась привидением. Как невзрачная моль на цветочной клумбе. Как монохромная фотография среди сочных полотен художников.

- Я хочу побыть одна, Вениамин. Можно?

- Побудь. Но недолго. Я пока все подготовлю. Буду ждать тебя в постели. Не задерживайся.

- Прошло слишком мало времени, Вениамин! Мне надо восстановиться!

- Восстановишься. В ближайшие две недели я буду весьма занят. Все. У тебя пятнадцать минут.

- Хорошо.

Усиленно вслушиваясь в негромкий их разговор, стараясь не дышать, из-за страха упустить хоть одно слово, лишь теперь я ощутил в руках покалывающую боль, оказывается, все это время с невероятной силой сжимались мои кулаки.

Отец ушел в дом, а Ева, пошатываясь, прошла вперед по усыпанной шишками тропинке и ступила на поскрипывающий пирс. Медленно оседая на темные доски, девчонка вдруг расплакалась, содрогаясь всем своим тоненьким телом.

Ее слабость и отчаяние затопили мое сердце разрывающей на части болью, жалостью, сочувствием, сожалением и стыдом, ведь я сам причастен к ее страданиям.

Стоять в стороне, пока одинокая и несчастная Ева роняет слезы в мутные воды, я не мог. Слишком остра была потребность утешить ее, поддержать, успокоить. Забрать себе хотя бы часть мучительной агонии.

Вообще анализировать и разбирать на атомы свои собственные чувства и эмоции я не собирался. С первым же душевным порывом в два шага оказался на пирсе и сгреб в охапку дрожащую фигуру.