Тот, кто меня купил - Алекс Чер

— Ну ты, блин, даёшь! — бешено вращает глазами Синица. — Я думала, Падлыча на носилках вынесут с обширным инфарктом миокарда. Раздолбала его священную корову! Ты видела, видела? У него лысина багрового цвета была!

Олька медленно сползает от сдерживаемого хохота по стене. Смеяться сейчас нельзя. Если честно, мне не до смеха. Я пытаюсь умыться, вычесать пыль из волос и отчистить фирменное платье. За него Гена сдерёт три шкуры. Порча хозяйственного имущества.

О рухнувшей инсталляции я даже думать не хочу. С тоской прикидываю, сколько придётся пахать бесплатно и как выкрутиться без тех копеек, что я здесь зарабатываю. Не знаю, как Гена, а тётка меня со света сживёт. На эти деньги я питалась в университете, ездила на метро и покупала кое-что из вещей. Теперь на всём крест.

— Гена, надо поговорить, — слышу я незнакомый голос. Уверенный такой, деловой.

— Сэва, дарагой, нихаращо получилось. Господин Гинц ни захатэл ждат косидо? Пальчики аближеш, такой изысканный вкус. Савсем как в Испании. Ни атличиш.

— Попробую, попробую я твоё косидо, как только договоримся.

Синица ожесточённо машет руками на Ольку, та, закрыв рот обеими руками, испуганно замирает у стены, как мышь. Затаив дыхание, мы на цыпочках подкрадываемся к кабинету Гены Падлыча. Начало разговора, естественно, мы пропустили. Но то, что творится дальше, можно и не подслушивать: голос хозяина стены пробивает, как бронебойные снаряды.

— Ты смэрти маей хочеш, да? Эта символ маево рыстрана, а она его убила, да? Талысман разрушила, бэду накликала. Типер по миру пайду.

— Ой, да ладно, — посетитель лениво растягивает слова. Чувствуется: иронизирует. Если не сказать хуже. — Что ты так по этой рухляди убиваешься? Символ, талисман… ерунда это всё, ты ж взрослый мужик, Гена. Ну, что ты сейчас несёшь? Ей цена пять копеек в базарный день. Между прочим, ты Гинца своим ором расстроил. Девушку зря обидел. Триста долларов за эту кучу мусора никто не даст.

— Э-э-э, Сэва, какой трыста? Две тысячи заплатил. Сам Бэйкин ваял, дызайнер мирового уровня. В Парыже выставка проходит. Успэх бешеный. Типер я его ни угаварю новый шыдевр сваять.

— Пятьсот. В дань уважения к мировому светилу.

— Дыве! Дыве тисячи!

Они торговались истово, но по-разному. Падлыч рвал на лысине волоса — образно выражаясь, незнакомец Сева продолжал отстреливаться лениво, словно точно знал, что в какой-то момент Гена сдастся, а все его «сваэй русской мамай клянус» не более, чем горячая испанская (как он без конца подчёркивал) кровь, из которой тянулись добротные грузинские корни. Хотя с натяжкой Гена бы и за испанца сошёл. С его-то носом, жгуче-чёрными глазами и темпераментом.

— Ах, какой мужчина! — шепчет почти одними губами Линка. Естественно, она не Геной восхищается, а вторым заядлым торгашом. — Совершеннейший вынос мозга, видела?

Ничего я не видела. Как-то не до того было, чтобы рассматривать. Я на руки, виски и профиль «объекта» пялилась, пока подо мной Росинант с Дон Кихотом не грохнулся. Ну, сидел какой-то рядом. Блондин, кажется. Но это не точно. Меня и сейчас несколько иные материи волнуют.

Чувствую, как шевелятся на затылке волосы. Дыбом встают. Эти двое за дверью уже до тысячи долларов дошли. И как-то нехорошо мне. Неспокойно. С какого перепугу чужой мужик мой «долг» перед «родиной» оплачивает? Ведь не от большой любви к альтруизму. Судя по тому, как они с Геной Павловичем сцепились, на доброго самаритянина этот мистер Икс не тянет ни на копейку.

Кажется, они по рукам ударили. Синица хватает меня за руку — и мы стремительно делаем ноги. На цыпочках, чтобы каблуками не цокать по паркету. Но звук всё равно прорывается — чпок-чпок, словно кошка когтями постукивает.

Не успели мы скрыться и дух перевести, как лысый чёрт гаркнул на весь коридор:

— Таисия, ты где, дэвочка мая дарагая?

— С богом! — Линка крестит мне лоб и выпихивает наружу.

— Обслужи столик, да? И сматри у миня! — трясёт он кулачищем, размером с хорошую кувалду.

Мог бы и не стараться: все знают, что Падлыч может махать чем угодно, но не тронет и пальцем. Ну, разве что намекнёт на непристойность. Но открыто он никогда и ни к кому не приставал, разве что иногда к задницам своей хлебосольной рабоче-крестьянской широкой ладонью прикладывался.

Пока я расставляю на столе перчики, огурчики и маринованный лучок на закуску, исподтишка изучаю посетителя. Брутал. Мачо. Сердцеед на все сто баллов по стобальной шкале. Вот кому «слегка за тридцать». А может, чуть меньше. И как это Линка так промазала? Видать не рассмотрела за объектом номер один.

Волосы у него зачесаны небрежно назад, открывая высокий лоб. Глаза глубоко посажены, но не портят, а придают взгляду нечто роковое. Правда, я не люблю подобные лица. Чересчур обаятелен, как котяра. Как паук, который заманивает доверчивых мух в свои сети, а потом высасывает досуха и бросает. После таких — только разбитые сердца да надежды остаются.

Я вижу, как он морщится, пригубив суп. Ну да, здесь тебе не Мадрид. И не элитный ресторан. Повар у Гены сбежал — конкуренты сманили. И с тех пор начались хождения по мукам: уже пятого меняет и всё никак не пригреет нормального. Почему-то Падлычу катастрофически не везло. Брехло он первостатейное. Дон Кихот, скрученный из автомобильного старья и железяк, что-то плохо исполнял функцию талисмана.