Невинность в расплату - Кира Шарм

А перед глазами она.

Внутри. Под ребрами. И, на хрен, в каждой мысли!

— Это будет совсем уже открытая война, братья. Пока мы только отбиваем их редкие нападки.

— Редкие, но мощные! — вскидывается Давид.

Да. Младший брат горяч. И скор на расправу. Всегда. Но сейчас далеко не тот случай.

— Семья Багировых самая влиятельная! — почти кричит в запале. — Мы уничтожим всех на раз! Не хотят по-хорошему, значит, умоются кровью! Захлебнутся! И мы подомнем под себя все, чем они владеют. Сами виноваты.

— Не горячись, — вскидываю руку, взглядом заставляя его замолчать и опустится обратно в кресло.

— Каждого по отдельности мы и правда уничтожим на раз. Но если они объединятся… Давид. Ты не представляешь, против какой силы нам придется выступить. Мы не справимся. А даже если и вытянем, то подмять под себя настолько огромный сектор не удастся. Не так сразу. Все надо подчинять и выстраивать постепенно.

— Голова Градова в этом вопросе была бы самым дешевым вариантом, — кривит губы в оскале Арман.

Буравлю его глазами.

— Нет. Он наш брат. Наша кровь.

— Он паршивая овца, Бадрид! Сам отказался от семьи! Почему мы должны теперь давать ему защиту? Устроил эту заварушку, Рэмбо, на хрен, недоделанный! И что? Нам теперь отдуваться? За него? Нет. Я же не сказал, что мы его сами должны… И голову на блюде этим принести. Но почему бы Градову не разгребать самому то, что он устроил? Пусть идет. Пусть разбирается с ними. Мы-то причем? Скажем, что семья к его действиям не имеет никакого отношения. Пусть на него наезжают. Ему перекрывают кислород. Надо отвечать за свои поступки, нет?

— Прекрати, Арман. Ты же понимаешь. Он против них не выстоит.

— И с каких херов мы должны за него отдуваться?

— Не горячитесь. Оба. Официального ответа от семей я пока не получил. Значит, ждем. Если удастся договориться хотя бы с половиной…

Снова барабаню пальцами по столу.

Половина, это не так уж мало. Но и не много. На нашу сторону все равно не встанут, если начнется реальная война. Наибольшее, что я могу получить, это их нейтралитет.

Мало.

Обхватываю пальцами виски.

Но если среди этой половины будут сильнейшие…

Тогда у нас есть шанс.

— Будем думать, — переплетаю пальцы до хруста.

Прежде, когда был таким же горячим, как Давид, не медлил бы. Начал бы наносить удар за ударом.

Резко. Хлестко. На полное поражение.

Но теперь я умнее. Так просто в этой битве нам не победить. Расклад иной. И вижу уже все совсем по-другому.

— Отправляйтесь пока на склад. Разберитесь с этим взрывом.

Возвращаюсь домой.

Раскладываю перед собой документы.

Все материалы, все подковерные игры других.

Слишком многое на кону. Я не должен пропустить ни одной детали.

Просчитать, куда можно ударить так, чтобы уничтожить одним махом.

Не силой. Не стволами и армией. Иначе.

И предупреждение о таком ударе станет шансом договориться. Уже на совсем других условиях.

Только буквы и цифры плывут перед глазами.

Сам не замечаю, как поднимаюсь.

Ноги сами ведут туда.

К ее двери.

Замираю, до хруста сжав челюсти.

Она там. За тонкой перегородкой.

Я даже слышу, как она двигается. Кажется, даже чувствую, как дышит.

Сердце пропускает удар за ударом.

Она. Там. Совсем рядом. За смешной преградой, которую так легко убрать.

И сразу же полыхает внутри.

Безумным. Безудержным жаром.

Время теряется.

Диким усилием заставляю себя развернуться. Уйти. Каждый шаг, словно сквозь неодолимое препятствие. Будто через ураган, что сметает, валит с ног.

Как магнитом. Туда. К ней.

Заставляя срываться все планки.

Чтобы снова прикоснуться.

Ворваться в ее рот, впившись в упругие нежные губы.

Чтобы горела моя кожа, прикасаясь к ее. Напитываясь ее бархатом.

И выбивать.

Нежностью, страстью. Лихорадочными движениями по всему ее телу.

Выбивать стоны и сладкие всхлипы. Срывать их с ее мягких губ. Выпивать. Поглощать. Пожирать лихорадочный блеск ее расширенных глаз.

Забиться в ней, когда сожмется вокруг моего члена, вырвать оргазмом собственное имя, которое тут же вберу в себя из ее губ.

Наваждение. Лихорадка.

Я в третий раз оказываюсь у этой проклятой двери.

Забивая на все.

А ведь речь идет о нашей судьбе. О наших, мать его, жизнях!

Только все для меня будто в пелене.

Словно и не про меня.

Все неважно.

И сердце колотится, как бешеное.

Она.

Как наваждение.

Как болезнь.

— Довольно, — приказываю сам себе. Вслух. Наливая еще один стакан виски.

Склоняюсь над бумагами, которых так и не разбираю. А ведь прошла уже почти вся ночь!

Все позабыл. Ни о чем, кроме нее, думать не способен.

Не выветрилась после ночи.

Опьянила намертво. До одури. До дикой, бешенной тяги быть только с ней. В ней. До ломки во всем теле. До того, что готов наплевать на дела семьи.

Наркотик. Яд, а не женщина.

А я не готов быть безумцем.

Ее нужно убрать.

Из постели, в которой я могу брать ее снова и снова, в любой момент. Из своего дома. Из головы.

Я не должен больше к ней прикасаться.

Отравлять себя ее дурманным до одури запахом. Ее глазами. Губами. Сладким трепетным телом.

Я должен ее вытравить.

Из себя. Навечно.

Отказаться от этого дьявольского искушения, что так дико дурманит мозги. Меняет меня самого. Заставляет идти против всех своих принципов.

Что становится с рабынями дальше? Они отправляются исполнять самую черную работу. Или ублажать слуг.

Зубы сами крошатся, когда представлю, что к Мари может кто-то прикасаться, кроме меня. Да я за одну мысль об этом, не задумываясь, пристрелил одного из самых верных и надежных поставщиков.

Значит, Мари отправится на работу.

Подальше от моих глаз. Чтобы вообще не видеть.

Со временем переведу ее в один из домов за границей. Там, где никогда не бываю.