Незнакомец - Евгения Стасина

Саша

Его уход должен был пройти безболезненно. Три года одинокой жизни по сравнению с двумя неделями соседства с ним всего лишь пшик, да? Краткая вспышка, ярко полыхнувшая на моём небосводе и так же быстро погасшая…  А грусть всё равно сердце рвёт. Поселяется в моём доме, непрошенным квартирантом пробирается в душу и, уже вовсю распаковывает чемоданы,  наплевав на доводы разума. Что ей эти временные рамки? Неделя, год – для неё никакой разницы, если уж заявилась, то готовься выть на луну.

– Вернулся? – поправляю мамину шубу, впопыхах накинутую на плечи, и, протопав к воротам по очищенной отцом дорожке, у своей Лады торможу, неуверенно заглядывая в родные глаза. Всё равно, что в зеркало смотреть – такие же медовые и такие же одинокие.

Ванька слабо улыбается, выпускает в морозный воздух табачное облако дыма и, отбросив окурок в сугроб, хлопает огромной ладошкой по капоту:

– Садись. Соседи на фейерверки изрядно потратились. Третий салют запускают.

Не из дешёвых. Залпов десять, не меньше, раскрашивают черноту пёстрыми кляксами и, устремляясь к земле, гаснут прямо в полёте под крики подвыпивших дачников.

Я скучала. По Ване скучала, так сильно, что предстоящий нам разговор к вечеру перестал меня беспокоить. Навис надо мной как что-то неотвратимое и заставил смириться – бежать не хочу, плакать не стану. Ни теперь, когда поняла – Васнецов далеко не самое худшее из того, что я успела натворить.

– Как съездил? Три дня не звонил.

И я не рисковала. Сначала боялась, а потом не до того стало. Ведь грусть не единственный гость в моём доме – едва закрыла дверь за незнакомцем, жгучее чувство стыда безжалостно сковало тело. Заставило усесться на пол, прямо на подтаявшие лужи от чужих ботинок, и мучило, безостановочно мучило застывшим перед глазами обликом Марины… Тихой, задумчивой и в этой задумчивости безостановочно поглаживающей живот.

Закусываю щеку, отгоняя прочь надоедливые видения, не оставляющие в покое даже сейчас, за сорок минут до Нового года, и, любуясь очередным праздничным залпом, жду, пока брат произнесёт хоть что-то. С ходу отчитает или сделает вид, что ничего не случилось – я приму любые правила.

– Как всегда, – даже эту странную горькую ухмылку. – А ты как? Много блохастых Бобиков успела спасти?

– Ни одного. То ли люди стали добрее в преддверии праздников, то ли они попрятались, – и сама улыбаюсь, окончательно убедившись, что брат не планирует шумно ругаться, и, припав щекой к его плечу, делюсь. – Зато мы нашли семью моего незнакомца. У него, кстати, даже имя есть – Глеб.

– Глеб, – повторяет задумчиво, укрывая меня от ветра своей огромной ручищей, и, на мгновение сжав в объятьях покрепче, обнажает белые ровные зубы. – Не бомж, значит.

– Не бомж. И никакой он не вор. Так что зря ты на него нападал.

– Да разве я нападал, Сань? Ты просто меня врасплох застала. И потом, я ему вещи свои одолжил, сойдёт за извинения?

– Сойдёт, – смеюсь, не рискуя напоминать, что сама же их своровала, и вздрагиваю от очередного выстрела пиротехники. – Уехал вчера в твоей ужасной оранжевой куртке. Надеюсь, ты не сильно расстроишься, если больше не сможешь её надеть? – Ваня головой мотает, а я губу закусываю, ведь повода набирать незнакомца нет. Как и права нет влезать в его устоявшуюся жизнь, только лишь потому, что той ночью мне было так уютно в его объятиях. И в кино я лет двести уже не была…

Господи, в кого превращаюсь? Замолкаю, позабыв о салюте, что мерцает в небесной выси, не думая больше о семье, что суетится, накрывая праздничный стол, не отвлекаясь на разглядывание   соседей, откупоривших очередную бутылку игристого и под радостный смех разливающих его по фужерам. Даже о Ване не думаю, который подкуривает очередную сигарету и, затянувшись, возвращает меня на Землю:

– Ошалел, наверно, от счастья?

– Наверное, – соглашаюсь, а на душе кошки скребут. Ведь вру – счастье его было с привкусом горечи от совершённого накануне предательства. – Вань, поговорим сейчас, пока в дом не вошли? Родители наверняка расспрашивать начнут. Мама на меня весь вечер косится…

– Подозревает? – я киваю, а он медленно выдыхает дым. – Чёрт! Но ты же не проболталась?