Любимая учительница - Мария Зайцева

И что за моральную составляющую такого будущего нации может опасаться только полный дебил… Ну и самоубийца, естественно, если позволит сделать замечание этому самому будущему…

Всем будет плевать. Потому что есть растлительнца — учительница и бедные несчастные, растлеваемые ею студенты…

Ага, видел бы кто, как именно они растлевались сегодня… Что вытворяли…

Я подошла к окну, посмотрела на все более унылый осенний вид, который знаком каждому, кто живет в средней полосе. Темно, серо, грустно… Понятно, почему у нас вечно осенняя депрессия и повышение процента душевных заболеваний в межсезонье. Тут и самая крепкая психика не выдерживает. Ну ничего, листья уже облетели, скоро зима, Новый Год. Который я, похоже, проведу совсем не так, как рассчитывала. Судя по словам Давида. Чеееерт…

А ведь так спокойно, так хорошо начинался прошлый вечер…

Если не принимать во внимание краткий шок от комплимента Глеба, по поводу пиздатости моего внешнего вида, то все было в порядке. Парни сидели на передних сиденьях, я — сзади. Вели они себя практически образцово. Без грязных слов и домогательств. Ну так, взглядами периодически трахали, вгоняя в сладкую неконтролируемую дрожь, но больше ничего. Я и успокоилась практически. Дура. Рано потому что.

Ресторанчика, возле которого мы остановились, я не знала. Но показалось вполне уютно и достойно. Мягкий свет, неброский и не цепляющий особо интерьер, цветные диванчики.

Мы прошли в угловую зону.

Я, осматриваясь с интересом, немного потеряла бдительность и тут же за это поплатилась. Потому что Глеб сел рядом, вжимая меня в мягкий угол дивана, а Давид напротив, положив массивные предплечья на стол и наклонившись ко мне. Его габариты, усиленные дополнительным наклоном, смотрелись пугающе.

Я тихо выдохнула, оценивая диспозицию и признавая ее крайне невыгодной. Глеб сидел рядом, очень-очень близко, волнуя до невозможности жаром крепкого тела, практически прижатого ко мне, и я буквально видела, как окутывают меня волны желания, так ярко и бессовестно транслируемого сейчас в мою сторону. Невозможно было смотреть на него, не рискуя нарваться на глубокий, мягкий, все понимающий, утягивающий в порочную бездну, взгляд. Словно в голове у него постоянно вертелись картинки нашей недавней близости, заводили, дурили мозг, передаваясь мне практически на физическом уровне.

И еще страшнее и томительнее было ощущение близости Давида. Нет, он не траслировал на меня свое дикое, ярко читаемое желание прямо тут опрокинуть на спину и взять опять, не спрашивая толком разрешения.

Но ощущение порока, открытого, незамутненного ничем, никакими мыслями, никакими границами, било сразу наотмашь по нервной системе, через сердце, моментально всасываясь в кровь и распространяясь по венам вплоть до мельчайших капилляров, отчего все тело начинало буквально гореть, сходя с ума от желания. Жестокого желания тут же, самой, прыгнуть на него и вцепиться в плечи, вонзая ногти до крови, потереться о твердое тело, как кошка, мурча, подставляясь, закатывая глаза от бешеного удовольствия.

И неизвестно, что было страшнее: открытый призыв Глеба, призыв, которому нереально противостоять, или этот черный, жуткий порок, из которого, кажется, был соткан Давид. И который поглощал полностью. Даже не касаясь.

Мы молчали. Парни глядели на меня, выжидая. Я — в сторону, в окно, терпя их взгляды, как огненные прикосновения. И собираясь с мыслями.

Атмосфера сгустилась до невозможности, сердце стучало, билось о грудную клетку предупреждающе. Что еще минута, еще полминуты… И будет либо взрыв. Либо остановка.

Тут подошла официантка, и напряжение немного спало.

Парни отвлеклись, заказывая кальян и какие-то напитки, я только плечами пожала, предлагая сделать выбор за себя, и незаметно выдохнула, разжав до этого намертво заклиненные в кулак ладони.

Успокойся. Вот прямо сейчас успокойся, озабоченная дура! Парни просто сидят, просто смотрят… И тут же мерзкий голосок внутри: "Не просто, не просто, овечка глупая!"

Но я его заткнула.

Опять вдохнула-выдохнула.

И подняла, наконец, взгляд.