Наказание Красавицы - Энн Райс

К концу дня я снова сделался упряжной «лошадкой» и теперь даже с некой сардонической усмешкой вспоминал собственные переживания вчерашнего вечера, когда конский хвост и удила казались мне невообразимым унижением.

До загородного имения мы добрались до темноты. Там хозяин выбрал меня в качестве скамеечки для ног, и еще долгие часы я отстоял на четвереньках под обеденным столом.

Застольные беседы были долгими и обстоятельными. За трапезой собрались богатые торговцы и местные фермеры, горячо обсуждавшие последние урожаи, нынешнюю погоду, цены на рабов; неоспоримым фактом признали, что городок их нуждается в гораздо большем числе невольников, причем не только изнеженных и порой чересчур страстных любовничков из замка, но и других, куда менее знатных, дворянских сынов и дочерей, также отданных в дань королеве — возможно, даже ни разу ее и не видевших, — из мелких родов, вставших под руку Ее величества. Такие, дескать, попадаются время от времени на аукционе — но почему бы не присылать их побольше?

Все это время мой господин хранил загадочное молчание, и — честное слово! — я уже стосковался по звуку его голоса. Но на последнее высказывание сотрапезника он вдруг рассмеялся и сухо спросил:

— И кто, по-вашему, решится истребовать этого у королевы?

Я ловил каждое сказанное слово, каждую крупицу информации — не потому, что прежде мало что знал обо всем этом, но, скорее, по причине всевозрастающего ощущения своего ничтожества, какого-то самозабвенного самоуничижения. За столом обменивались всевозможными байками о провинившихся рабах и наказаниях, о мелких происшествиях, показавшихся кому-то юморными. Причем все это выплескивалось в таких подробностях, будто невольники, прислуживавшие за столом или изображавшие, как я, скамеечки для ног, не имели слуха и прочих чувств или вообще были лишены какого-то, мало-мальского соображения.

Наконец ужин подошел к концу, и пришло время разъезжаться.

Чуть не разрываясь от плотской страсти после всего услышанного, я занял свое место в упряжке, чтобы доставить хозяина к его городскому дому, — и на ум сам собой пришел вопрос: ублажили ли, как всегда, в конюшне остальных «коньков»?

По прибытии в городок моих соупряжников отослали в городские конюшни, и госпожа, решив немного прогуляться пешком, погнала меня по темной улице, то и дело подхлестывая, к Позорищной площади.

Я уже чуть не плакал от усталости и безысходности, от постоянного перенапряжения и неудовлетворенности своих чресел. Моя хозяйка орудовала ремешком куда энергичнее, нежели господин летописец, к тому же всю дорогу меня буквально добивало беспощадное осознание того, что эта прелестнейшая женщина идет за мной по пятам в своем восхитительном платье и направляет меня своей изящной ручкой.

День, казалось, тянулся бесконечно долго — гораздо дольше, чем предыдущий, — и если совсем недавно я был не прочь вновь оказаться на «вертушке», то теперь меня охватил панический ужас. Мне было даже страшнее, нежели прошлой ночью: ведь я уже отпробовал тамошней порки. И даже последовавшая за этим близость с хозяином уже казалась невообразимым полетом фантазии.

Однако на сей раз меня ожидала не наводненная рабами площадка вокруг «майского дерева» и не ярко освещенный поворотный диск.

Сквозь гуляющую толпу горожан меня препроводили к небольшим палаткам, раскинувшимся за чередой позорных столбов. Заплатив за вход десять пенсов, госпожа ввела меня в полумрак одной из них.

Там, на табурете, со связанными лодыжками и широко разведенными коленями, сидела обнаженная принцесса с длинными, блестящими медными косами. Руки ее были привязаны высоко над головой к палаточному шесту, глаза закрывала красная шелковая повязка. Услышав, что мы вошли, девушка отчаянно заерзала на своем месте.

Увидев ее лакомое, манящее, влажное лоно, чуть поблескивающее в едва пробивающемся в палатку свете уличных фонарей, я понял, что больше не смогу себя сдерживать. Я склонил голову, уже предвкушая ожидающую меня пытку, однако госпожа тихо приказала мне воспрянуть плотью.

— Я отдала десять пенсов, чтобы ты овладел ею, Тристан.

Я не мог поверить своим ушам. Первым делом я кинулся целовать туфли хозяйки, но она лишь рассмеялась, велев мне подняться и в полной мере насладиться девушкой.

Я уже готов был подчиниться ее воле, но при виде сжимающихся перед моими чреслами маленьких зовущих прелестей внезапно осознал, что госпожа стоит почти вплотную ко мне, глядя с большим интересом. Она даже подбадривающе погладила меня по голове. И я понял, что она собирается не просто созерцать, а внимательно наблюдать предстоящее соитие. От этой мысли у меня дрожь прокатилась по телу. И когда я внутренне смирился с этим фактом, к моему возбуждению как будто добавился дотоле незнакомый оттенок страсти. Налившись и заметно потемнев, мой член решительно восстал, словно увлекая меня за собой.

— Если хочешь, можешь не торопиться, — сказала госпожа. — Она достаточно мила, чтобы всласть с ней наиграться.

Я кивнул. У принцессы был прелестный маленький ротик, ее красные губки подрагивали в ожидании и предвкушении… Хотя, конечно, было бы куда предпочтительнее встретиться здесь с Красавицей!

Я приник к принцессе страстным поцелуем, жадно ухватившись за ее маленькие, но крепкие упругие груди, тиская их и переминая. Зайдясь в припадке сладострастия, девушка ответила мне горячим, глубоким, затягивающим поцелуем, всем телом подалась ко мне. Опустив голову, я стал посасывать одну за другой ее груди, она же негромко вскрикивала, дико вскидывая бедра, и, казалось, нам обоим не было мочи больше ждать.