Невольница: его добыча - Лика Семенова

Я умирала от безделья и неизвестности, целыми днями слонялась между норой и столовой, меряя шагами известный маршрут.Иногда выходила на улицу и гуляла вокруг старого отеля, который они называли штабом. Дальше отходить боялась — в тумане легко заблудиться или нарваться на кого-нибудь. Зачем рисковать лишний раз. Штаб — огромное здание, верхние этажи утопали в тумане — я досчитала только до восемнадцати — с глубоким парадным порталом и лестницей в сто десять ступеней, на которой любил курить Гектор. Пожалуй, на верхних этажах находиться было опасно из-за угрозы обрушения. Едва ли туда поднимался кто-то кроме насекомых. Портал все еще сохранял следы былой роскоши — искусную резьбу по камню. Сложные узоры прорезали глубину портала лентами, создавая величественную перспективу. Плотный тягучий воздух с запахом сырости и какой-то ядовитой едкой химии пропитывал и разлагал все вокруг, кроме камней, серое дымное марево — внутри было немного лучше. Я возвращалась в столовую и сидела в углу, слушая, как Санилла гремит кастрюлями. Иногда помогала, если она мне доверяла какую-то несложную работу.

Безделье порождало мысли. Я гнала их, но они снова и снова настигали меня. Я снова возвращалась в ненавистный дом, видела ненавистные лица, слушала ненавистные голоса. Порой воображение так глумилось надо мной, что казалось, будто де Во стоит за спиной и вот-вот схватит за волосы. Слышала ядовитый голос проклятого полукровки, нашептывающего прямо в ухо: «Покорись, прелесть моя». Меня передергивало, и я в ужасе оглядывалась, вызывая тревожные взгляды Саниллы. Я клялась себе, что забуду, что они не имеют никакой власти надо мной, но страх пророс настолько глубоко, что истреблять удавалось лишь ростки, а живучие корни продолжали разрушать меня изнутри.

Я сидела у стойки, пила кофе и таскала из вазочки засахаренные фрукты. В столовой было пусто, несмотря на то, что уже темнело. До ночи обычно все возвращались, галдели и утопали в вонючих парах дарны.

— Так и знал, что это ты!

Я повернулась и увидела своего приятеля из башни Яппэ:

— Клоп?

Он был осколком прошлой жизни — уже отбитым, но все еще родным. Смуглое лицо, лукавый взгляд, всклокоченные волосы теперь украшали нелепые косицы — как у Мартина.

— А ты что здесь делаешь? — он широко улыбнулся и жестом пригласил меня за стол.

Я прихватила чашку и вазочку, устроилась напротив. Я, правда, была рада ему, не смотря ни на что. Он спасался сам — не мне его винить.

Клоп долго смотрел на меня:

— Ты красивая. Еще красивее, чем тогда, в башне.

— Откуда ты здесь?

Он самодовольно хмыкнул:

— Помнишь, я же говорил что мой дядя Мартин тут самый главный.

— Да, — я кивнула, — теперь помню.

— Успел неделю назад, пока порты не перекрыли. В городе был, только вчера сюда привели. Я тебя сразу узнал — по голограмме. Слышала, тридцать тысяч дают!

Я кивнула, и поежилась от омерзения — что тут скажешь. Во мне никто не видит человека: видят шлюху и цену.

— Как там дома?

Клоп хмыкнул:

— Квартал, где твой дом был, выгорел — теперь гора оплавленного стекла. Но ее скоро Большая дюна сожрет. И так пришлось бы переезжать. Башню Яппэ снесли имперцы, еле ноги унес. — Он покачал головой и засунул в рот марципан: — не советую туда возвращаться — свои же сдадут. Бабка Ангела чуть не охрипла на рынке, доказывая, что вы с матерью краденым торговали, и ее саму обворовали. Даже пальцы загибала, перечисляла. После пожара столько слухов о тебе пошло — за всю жизнь не отмоешься. Кто-то вообще говорил, что ты незаконная дочь Великого Сенатора.

Я нахмурилась:

— Глупости какие. Разве им не стыдно? Уж мать-то за что?

Клоп деловито пожал плечами:

— А чего им стыдиться? Ты все равно далеко — и не услышишь. — Он откинулся на спинку стула, прищурился: — а ты чего бежала? Неужто, плохо?

Я насторожилась:

— О чем это ты?

— Да не прикидывайся, ведь все знают.

— Что знают?

— Что имперской подстилкой была. Вон — и волосы целые. Чем плохо-то? Лежи себе, да ноги раздвигай.

Во мне все закипало. Хотелось ударить мальчишку по лицу, но я сдержалась — ничего хорошего не выйдет, только лишнего врага наживу. Он нагло прищурился. Его глаза живо напомнили другие. Как же они похожи.

— Не лезь не в свое дело, Клоп. Лучше скажи, где все — уже ночь?

— Может, ты тоже не в свое дело не полезешь?

Обиделся, гаденыш. Вдруг, он замер, прислушиваясь. Лицо сосредоточенно вытянулось. Со стороны коридора послышался не то шум, не то гул, не то шорох. Клоп подскочил и, к счастью, побежал к дверям, избавив меня от своего общества. Шорох нарастал, и дрожь внутри подсказывала, что что-то случилось.