Наследник для чемпиона - Елена Тодорова

Птичка

Умывшись и выполнив ряд утренних гигиенических процедур, будто в трансе выхожу из ванной. На автомате одеваюсь и причесываюсь. Все еще не могу прийти в себя, когда в спальне появляется сонный и взлохмаченный Миша.

— Доброе утро, мамочка, — бормочет он и зевает. Я замираю. Рассматриваю его, будто пятнадцать минут назад все в этом мире изменилось. И он тоже. Сердце щемит и до боли сжимается. — Ты была права… Никто в моей ракушке не живет. Никогда у меня не будет домашнего питомца. А я так хотел… — уловив странное оцепенение, из которого я никак не могу вынырнуть, притормаживает неподалеку. И зовет уже растерянно: — Мам…

Перед моими глазами в это мгновение уже проносятся кадры из прошлого: роды, крошечный малыш, наш первый контакт, кормление грудью, умилительное агуканье и улыбки, пронзительный плач, первые шаги… Вместе с этими воспоминаниями обрушиваются эмоции — страх, отчаяние, счастье, безграничная любовь, удушающая тоска…

— Мамочка?

— Да, — с трудом выхожу из застоя. Прочищаю горло и вдыхаю, насколько могу, глубоко. — Я уже должна бежать в кухню. Ты со мной? Или к бабушке пойдешь?

— Пойду к бабушке. В восемь десять приду, — важно сообщает малыш. — Как папа.

Я гоню все мысли из головы. Стараюсь ни на чем не зацикливаться, но волнение усиливается.

— Хорошо, — выдыхаю едва слышно.

Отвожу Мишу к маме и несусь на кухню. Мало того, что опаздываю, так еще в это утро все из рук валится. Едва не плачу, когда подгорают сначала тосты, а потом и чертова гречневая каша. Выключаю плиту и замираю, сжимая пальцами переносицу. Понимаю, что на грани нахожусь. Еще немного, и впаду в истерику, разряжусь слезами.

Мысленно считаю до десяти. При этом пытаюсь дышать глубоко и размеренно. Но изнутри меня уже колотит. И никак не удается все это обуздать. Нет, мне хочется забиться в какой-нибудь угол и заплакать.

— Полина, — голос Тихомирова действует на меня сейчас, как сигнальный залп.

Медленно отвожу руку от лица, смотрю на Тимура и взрываюсь.

— Это ты во всем виноват, — бросаюсь к нему с этими словами. Не помня себя, бью кулаками в грудь. — Зачем ты так сделал? Что теперь будет? Что? Что мне делать?

Если бы я была способна оценить хоть что-нибудь, кроме масштаба собственной катастрофы, то заметила бы, как Тихомиров приходит в растерянность. Лишь после долгой череды ударов и упреков отмирает и перехватывает мои руки, чтобы остановить.

— Что сделал? Что случилось?

Я бы и хотела сказать, только как это выговорить? Едва слышу эти вопросы, понимаю, что силы возмущаться теряю. Остается лишь желание расплакаться. Что я и делаю. Роняю голову Тимуру на плечо и разряжаюсь слезами. Потому что я не знаю, как мне дальше жить.

— Птичка, — доносится до меня приглушенный и какой-то потерянный голос Медведя. — Твою мать… Что происходит? — матерится, но по интонациям на ругань это меньше всего походит.

Чувствую, как его ладонь зарывается мне по волосы и слегка сжимает затылок. Он прижимает меня к себе, а я упорно теснюсь еще ближе. Будто этот контакт позволит мне просочиться сквозь его кожу и забраться внутрь его сильного тела. Навсегда остаться там, потому что я сама ничего решать не хочу.

— Я больше не справлюсь… — голошу я. — Еще раз не смогу… Не смогу…

— С чем не справишься? — допытывается Тимур, но я лишь в отчаянии мотаю головой. — Полина? Скажи мне, что случилось?

— Ты виноват… Ты… — доходит до икоты.

— В чем? Птичка? В чем я виноват? — отодвигается, чтобы посмотреть мне в лицо. — Прекрати эту истерику. Нормально скажи!

Судя по голосу, и Медведя раскачивает не на шутку. Мне же сейчас вот вообще не нужны еще и чужие эмоции. Своими захлебываюсь.

— У меня три положительных теста! — выкрикиваю лишь для того, чтобы закончить этот мучительный разговор.

Тихомиров застывает, а я, пользуясь его замешательством, заставляю себя освободиться от его рук.

Убегаю, прекрасно понимая, что он останется голодным. Но я попросту не способна совладать с собой. Все попытки проваливаются. Хочу закрыться в спальне и дать волю своим переживаниям. Только Тимур не позволяет мне этого сделать. Входит практически следом.

Оборачиваюсь машинально.

Оба замираем. Смотрим друг другу в глаза, не заботясь о том, какие эмоции выдаем.

Не знаю, чем Тихомиров думал во время нашей первой близости, но сейчас он выглядит еще более ошарашенным, чем я.

— Значит, ты беременна?

Переводит взгляд на мой живот, будто он, черт возьми, уже может служить подтверждением.

— Из-за этого расстроена?

— Конечно, расстроена, — выдыхаю с дрожью и звенящими нотками. — Как я могу не расстраиваться?

Тимур, не сводя с меня взгляда, совершает резкий и глубокий вдох, при котором грудная клетка визуально расширяется и на миг застывает в этом увеличенном состоянии.

— Что думаешь делать? — спрашивает на выдохе.

А мне вдруг кажется, что этот вопрос с подвохом. По крайней мере, лицо мое он из поля зрения ни на секунду не выпускает. Прослеживает все эмоциональные реакции и делает какие-то свои выводы.

— Для начала мне нужно попасть к гинекологу, — выдаю первую разумную мысль.

Желание рыдать и биться в конвульсиях отступает. На смену ему приходят благоразумие и практичность. А дальше что? Не хочу об этом сейчас думать.

— Ты же не собираешься от него избавляться? — спрашивает Тихомиров все еще осторожно, но вместе с тем с более явной угрозой. — Как насчет сердца, которое уже бьется? — припоминает мои же слова. — Я не позволю, Полина.

Я и сама никогда не смогла бы… Но его слова и давление меня крайне сильно задевают. Окончательно из себя выхожу.

— Ты не можешь делать меня беременной каждый раз, когда тебе этого захочется!

— Согласен, — на мгновение отводит взгляд. Потом и вовсе… Отворачивается. Вижу, как резко вздымаются мощные плечи, но понять, с какими эмоциями пытается справиться Тимур, не могу. Оборачивается обратно достаточно быстро и выглядит вполне уравновешенно. — Признаю свою вину и предлагаю действовать по ситуации.