Фривольные письма - Ви Киланд

– Нет?

– Вот именно. Нет.

– Но я не понимаю…

– Что тебе непонятно в слове «нет»?

– В ответ на что ты говоришь «нет»?

– На все. Ты бросаешь меня. Ты думаешь, что без тебя мне будет лучше. Ты думаешь, что можешь просто отказаться от того, что было между нами, и что я отпущу тебя. Мой ответ – нет. Одно громадное «нет», твою мать!

Она все еще выглядела сбитой с толку, тогда как я выразился предельно ясно.

– Но…

– Но ничего, Лука.

– Гриффин…

Я отошел на несколько минут, чтобы немного успокоиться. Вернувшись к машине, я протянул Луке руку.

– Ты готова ехать?

Ее лицо опять сморщилось. Глубоко вздохнув, я снял ее с машины и поставил на землю. Потом я наклонился и поцеловал ее в губы.

– Когда ты будешь готова обсудить, как нам наладить нашу жизнь, я буду готов продолжить этот разговор. Но пока с меня довольно, я хочу поехать домой. Я устал и хочу поехать домой.

Я пошел к водительскому месту, а потом понял, что она, возможно, неправильно поняла мою последнюю фразу. Поэтому я вернулся к багажнику, возле которого она все еще стояла, и решил прояснить ситуацию.

– Здесь нет никакой путаницы. Когда я говорю «домой» – я не имею в виду свой дом в Калифорнии. Потому что это больше не мой дом, Лука. Мой дом там, где ты.

* * *

В доме властвовала тишина. Я слышал дыхание Луки, но не знал, спит она или нет. После того как мы прибыли в Вермонт, она занялась всякими повседневными делами – просмотрела электронную почту, забрала Гортензию, выбросила из холодильника испорченную еду – она делала все, лишь бы избежать серьезного разговора. Мы оба чувствовали себя выжатыми как лимон после возвращения домой, поэтому заказали ужин на дом и довольно рано легли спать. Судя по тому, как вела себя Лука, было ясно, что секс не входил в меню на эту ночь. Не то чтобы я сгорал от желания, нет, просто я подумал, что, может быть, забывшись в физической близости, мы скорее вспомним о том, что нас связывало. Но она легла в постель в свободной майке с длинными рукавами и пижамных штанах, повернувшись ко мне спиной.

Последний час я пролежал, уставившись в темноте на потолок, пытаясь придумать, какого черта мне делать. Я знал, что не смогу уснуть, когда в голове крутится столько мыслей, и поэтому решил высказать все, что накопилось на душе, неважно, слышит она меня или нет.

– Не знаю, проснулась ли ты, но мне нужно кое-что сказать тебе.

Лука не пошевелилась, ее дыхание не изменилось, поэтому я подумал, что она, должно быть, и вправду уснула. Но это меня не остановило.

– Любимая, в душе каждого из нас живут свет и тьма. Мы стараемся скрывать тьму от других, потому что боимся отпугнуть их. Но твоя тьма не пугает меня, Лука. Она лишь вызывает во мне желание взять тебя за руку и оставаться твоим светом до тех пор, пока ты вновь не обретешь собственный. Именно так поступают люди, любящие друг друга. Я не всегда смогу светить тебе, потому что порой тебе придется находить свет внутри себя, но я останусь рядом и буду держать тебя за руку, чтобы ты не боялась темноты.

Лука глубоко и хрипло вздохнула, а я все еще не знал, проснулась она или нет. До тех пор, пока не услышал странный звук – надрывный, страшный, мучительный плач, звучавший так, словно его жестоко вырывали из ее тела. Это было ужасно. Она рыдала – от протяжного, безостановочного, печального плача у меня самого потекли слезы. Как много душевной боли изливалось из нее… Я понимал, что она плачет не только из-за происшествия в отеле. Мне казалось, будто долгие годы сдерживаемой печали, одиночества и скорби нашли выход из длинного туннеля после того, как долго томились там в темноте.

Я обнял ее и крепко прижал к себе, и мы оба долго плакали. В конце концов, вздрагивая всем телом и всхлипывая, она начала успокаиваться.

– Это я предложила пойти на концерт, – задыхаясь, проговорила она.

О боже! У меня возникло ощущение, будто кто-то пробрался ко мне в грудь, вырвал мое все еще бьющееся сердце и злобно сжал его в кулаке.

– Возможно, ты и предложила, но в том, что случилось, ты не виновата. Миллионы подростков каждые выходные ходят на концерты, Лука.

– У нее на лице всегда сияла улыбка.

Я обнял ее еще крепче.

– Я уверен, что она была необыкновенной.

– Я… я так скучаю по ней.

– Я знаю, дорогая.

– Я любила ее.

– Ты умеешь любить. Я знаю, что ты любила ее.

– Я не смогла разыскать ее. – Она говорила надтреснутым и дрожащим голосом. – Толпа… Она просто вытолкнула меня к двери, а я пыталась оглядеться, но не видела ничего, кроме людей, которые были повсюду.

Я побывал на многих концертах, так что мог представить себе, как ведет себя орда запаниковавших подростков во время аварийной эвакуации. Кругом царит хаос, при этом все толкают и тянут друг друга. Если до сих пор я не понимал причины страхов Луки, то теперь, представив, как ее маленькое тело толкают в толпе, а она лихорадочно пытается отыскать свою подругу, мне стало понятно, что она чувствует, когда не может контролировать ситуацию. Я закрыл глаза. В сущности, я сделал с ней то же самое, выталкивая ее из отеля, таща вниз по лестнице и через толпу.

– Шшш… ты сейчас в безопасности. Мы оба в безопасности, дорогая.

В конце концов плач Луки до такой степени изнурил ее, что она уснула, обессилев. Еще с минуту она хныкала, прерывисто дыша, а потом выдохнула и захрапела. Я не спал до тех пор, пока не рассвело, крепко обнимая ее и прислушиваясь к любой перемене в ее дыхании. Картины той ночи, которую она описывала, снова и снова всплывали в моей голове, и я злился на себя за то, что меня не было с ней рядом, хотя понимал, что это бессмысленно. Мы ведь были просто детьми и жили по разные стороны океана. И все же от этого мои чувства не казались менее правдоподобными.

Наконец я все же заснул, а когда проснулся – не так уж и поздно, еще до полудня, – то сразу же протянул руку к моей девочке. Я ощутил панику, когда я не нащупал рядом ничего, кроме холодной постели. И записки.